Страница 82 из 104
Я не позволяю себе задерживать взгляд достаточно долго, чтобы прочесть его выражение. Так проще. Правильнее. Когда я проснулась наутро после того случая, то наполовину ожидала, что он снова ушел, как уходил почти каждое утро с тех пор, как мы сюда приехали. Вечно выскальзывал за дверь еще до того, как я зашевелюсь, вечно крался тенью вслед за солнцем.
Но нет. Он был там.
Все так же сидел на полу возле койки, как и тогда, когда я закрыла глаза. Только теперь за спиной у него была зажата подушка, а на колени кое-как наброшено одеяло. Его голова по-прежнему покоилась близко к моей, у самого каркаса кровати. Одна рука лежала на груди, другая — опасно, до боли близко — рядом с моей рукой. Словно последняя поза человека, который отчаянно пытался не уснуть, но проиграл.
При этом зрелище у меня перехватило дыхание.
Я надеялась, что он не спал так всю ночь. Надеялась, что ему не больно из-за меня. И именно тогда я совершила первую ошибку из многих: я к нему прикоснулась.
Я провела пальцами по его волосам.
Это не было спланировано. Импульсивно, нежно — все то, что мне хотелось сделать уже много дней. Может, даже недель. Волосы у него были густые, нагретые солнцем и слегка жесткие от соли и ветра. Я позволила себе улыбнуться — всего на секунду — тому, каким умиротворенным он выглядел. Словно это было единственное состояние, в котором я могла увидеть его беззащитным. Словно сон разгладил его черты, сменив привычную суровую дисциплину на покой.
Но тут он открыл глаза. И хотя я готова была поклясться — поклясться! — что он слегка подался навстречу моей ладони, последовавшее за этим хмурое выражение лица полоснуло как пощечина.
— Что ты делаешь? — спросил он.
Он не убрал голову, но и не смягчился. И этого оказалось достаточно.
Я замерла, а затем отдернула пальцы, словно обжегшись. Пробормотала «извини», вложив в это слово всю вину, какую только могла. Мне не следовало трогать его без разрешения, каким бы тихим и безобидным ни казался этот жест. Вина отозвалась острой болью.
После этого он честно пытался. Спросил, как я себя чувствую, не болит ли еще голова, нет ли слабости. Но я уже вовсю готовила пути к отступлению. Схватила гидрокостюм, скользнула в шестую палатку, чтобы переодеться, и пошла прямиком на завтрак, с комком в горле и с сердцем, ушедшим куда-то под подошвы дайверских ботинок.
Дело вот в чем: у меня появились чувства к Холдену.
Что это такое, я не могу объяснить. Не до конца. Не знаю, мимолетная ли это влюбленность или глубокий тектонический разлом. Знаю лишь, что с той самой секунды, как я это осознала, и до момента, когда опозорилась, пытаясь сказать об этом вслух, и во всех тех неуклюжих попытках, которыми я пыталась эти чувства изгнать, — они наотрез отказались умирать.
Они просто... никуда не деваются.
Холден может сколько угодно бросаться из крайности в крайность. Может отталкивать меня, игнорировать, намекать на дистанцию, а потом возвращать обратно одним лишь взглядом или словом. Может говорить мне, чтобы я отступила. Но пока он не скажет этого сам — пока не посмотрит мне в глаза и не заявит, что не желает иметь со мной ничего общего, — какая-то часть меня будет держаться за него. Хочу я того или нет.
И возможно, это жалко. Возможно, это прямое нарушение «правила Балянуса» или какого там еще инстинкта выживания, который должен оберегать мое сердце. Но я привыкла к безответным привязанностям. Головоногие редко привязываются в ответ. Они блестящие, странные и эмоционально непроницаемые. И я могу уважать это в человекоподобном существе точно так же, как уважаю в гениальном животном.
И все же — мне нужно защитить себя.
Что бы это ни было, чем бы оно едва не стало, оно медленно, но верно затягивает меня на глубину. Дюйм за дюймом. И чем больше времени я провожу рядом с ним, тем труднее удерживать почву под ногами.
С тех пор я делаю все возможное, чтобы занять дистанцию. Наверное, это ненадолго. И уж точно это мало поможет успокоить те струны во мне, которые все еще ноют, когда я слышу его голос или ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я не замечу.
Но это хоть что-то. Проведенная на песке черта, пусть и едва видимая. Напоминание о том, что я смогу, если придется, прожить жизнь, где Холден Уилкс останется лишь на полях — сноской на полях моей истории, и не более того.
Мы возвращаемся в лагерь с тяжелым снаряжением в руках и сбрасываем его возле палаток. К счастью, удушливая послеполуденная жара уступила место густым темным тучам, принеся с собой ту долгожданную прохладу, которую может обещать только надвигающийся ливень.
— Я сегодня просто труп, — говорит Тристан, отстегивая снаряжение и потягиваясь. — Буду безбожно храпеть весь оставшийся день, и ни на что другое меня не хватит.
— Брат, жиза, — подхватывает Матео, уже стягивая неопрен с шеи. — Корали, поможешь расстегнуть молнию?
Я захожу ему за спину и тяну замок вниз, освобождая его из плотного плена гидрокостюма. В знак благодарности он подмигивает мне и скрывается в своей палатке.
Краем глаза я замечаю Холдена: он возвращается в лагерь, увлеченно разговаривая с доктор Кимберт. Приняв это за сигнал к действию, я ускользаю к себе, чтобы переодеться.
Я натягиваю мягкие черные шорты-велосипедки, свою заношенную зеленую футболку с логотипом Гавайского университета в Маноа и кроссовки. Небо вот-вот расколется надвое, но мне плевать — это наша последняя ночь здесь, и я хочу напоследок пройтись по берегу.
Доктор Кимберт упоминала пляж с черным песком на Флореане, где песчинки состоят из той же базальтовой лавы, что обрамляет приливные бассейны. Лучшего времени для прогулки не найти.
И если Холден все-таки заметит мое отсутствие в лагере — если заметит, — он, скорее всего, первым делом проверит приливные озера. Конечно, при условии, что он вообще еще хочет меня видеть после того утреннего досадного... помутнения с моей стороны.
Минут через пятнадцать я выхожу к пляжу, следуя за указателем с нарисованной от руки стрелкой. От этого вида захватывает дух.
Песок почти угольный — мелкий, мягкий и отливающий серебром там, где на него правильно падает свет. Несмотря на хмурое небо, вода остается потрясающе бирюзовой — эта яркость кажется нереальной под такими густыми тучами. Несколько морских львов лениво развалились у кромки воды, никак не отреагировав на мое появление, а гладь песка разбивают огромные вулканические валуны, каждый высотой минимум в половину моего роста.