Теория неопределенных вещей

Глава 17

Полевые исследования умеют обнажать душу. Перестаешь притворяться, будто что-то контролируешь. Промокнешь, обгоришь на солнце, тебя искусают москиты, зато чувствуешь себя живее, чем когда-либо в лекционной аудитории.

Именно такими и выдались последние четыре дня. После лихорадочного сна, нашего дня наедине с Холденом в бухте Бакланов, мы наконец занялись тем, ради чего сюда приехали: собирали данные, закладывали трансекты, переставали чувствовать ноги после трех часов в гидрокостюмах и мучительно вспоминали, что океану плевать на наши графики, каким бы красивым ни был план погружения.

Наш первый дайв это наглядно доказал.

Формально протокол соблюдали все. Животных никто не трогал. Нарочно никто никуда не лез. Но восторг умеет ломать строй. Людей уносило течением. Головы дергались на каждое движение. Контроль плавучести стал… скорее несбыточной мечтой. В какой-то момент Матео едва не забил на группу окончательно, решив подружиться с рифовой акулой, что Холден, в отличие от самого Матео, совсем не счел милым.

К моменту подъема на поверхность Холден был в ярости — той тихой, ледяной ярости, когда не кричат, но бьют словами больнее любого крика.

— Изучать вид, который не встречается больше нигде в мире, — это значит видеть чудо, настолько уникальное, что оно кажется вымыслом, — произнес он, стягивая гидрокостюм до пояса и резким движением швыряя маску в лодку. — Я понимаю, вы в восторге. Но это не вымысел. Это эволюция. Это изоляция. Это тысячелетия давления и адаптации. А сейчас вы просто тратите время впустую. Что в полевой работе — лишь вежливое обозначение провала.

За этим последовала пятиминутная нотация о цене полевых исследований — логистической, финансовой, этической. О том, что эти погружения стали возможны благодаря грантам, разрешениям и связям ученых, чьи имена нам явно не стоит позорить, ведя себя как туристы с разинутыми ртами. Что это не отпуск, а привилегия.

Хочется верить, я была одной из немногих, кто держал голову под водой ради дела — сосредоточенно, методично, помня, что мы здесь не глазеть по сторонам, а фиксировать. Наблюдать, анализировать и вносить свой вклад. Наверное, помогло и то, что у меня уже случилось личное знакомство и с морской фауной, и с Холденом в гидрокостюме, а это здорово сбивает спесь от новизны.

И все же я понимала его злость. Натурные исследования требуют странного сочетания точности и покорности — ты следуешь правилам, но океаном не командуешь. И когда находишься в таком месте, как Галапагосы, где каждая секунда под водой может открыть то, что еще даже не описано в науке, концентрация — это не просто важно, это обязанность.

Так что да, Холден свирепел. И да, кое-кто из нас это заслужил. Но за этой резкостью и академическим перфекционизмом, как мне кажется, крылось то, как сильно его задело, с какой легкостью люди забыли, где находятся.

Это живая система с правилами постарше наших карьер. Она охраняется не просто так. Она священна для науки самым неромантичным образом: потому что она редкая, уязвимая, и у нас нет бесконечного количества попыток, чтобы сделать все правильно. И он относится к ней именно так.

На следующий день и после него все пошло лучше. Оборудование не капризничало. Данные выходили чистыми. Никто не пытался покормить с рук мурену. Мы, о чудо, делали то, зачем приехали, — документировали, наблюдали, собирали, вносили вклад.

Каждый вечер мы тащились обратно в лагерь, как стая промокших академиков, половина из которых светилась от восторга, а вторая слишком устала, чтобы связывать слова в предложения. Ужин всегда был горячим и простым, мы съедали его с обгоревшими лицами и растрепанными ветром волосами под гул ламп в общей палатке. Потом исчезали, один за другим, в хижинах — отбой наступал еще до того, как на небе до конца проступали звезды.

Холден никогда не ходил обратно со мной. Большинство вечеров, когда я открывала дверь хижины, он все еще торчал у палатки со снаряжением или вовсю спорил с кем-то из гидов. Когда я просыпалась, его уже не было, а постель была аккуратно заправлена, словно он и не спал вовсе.

Может, дело в профессионализме. Может, он пытался дать мне личное пространство самым уважительным, хирургически точным способом. Но если честно, это казалось дистанцией ради дистанции. Будто он пытался перечеркнуть ту близость, что возникла между нами среди приливных бассейнов и морских львов. Будто притвориться, что ничего не было, проще, чем разобраться, что все это значило.

Это ранило. Тихо, так, чтобы я ничем себя не выдала. Потому что я думала, что, может, совсем чуть-чуть, мы нашли какой-то компромисс. Что-то невысказанное, но общее. Что-то настоящее. А теперь я даже не уверена, помнит ли он это так же, как я.

И что хуже — я боюсь, что помнит.

Единственное, что спасало меня от мыслей по кругу и от строптивого органа, качающего кровь и устраивающего сейчас бунт во имя Холдена Уилкиса, — это, без сюрпризов, наука. Почти десять лет я строила свою жизнь вокруг всего, что процветает при солености в тридцать пять промилле, и пробуждение здесь, на этом острове, с мыслью, что я сейчас нырну в те самые воды, на которые Дарвин когда-то смотрел с таким же трепетом, заставляло кровь бежать быстрее.

Да, от Холдена никуда не деться. Его тело — раздражающе рельефное, вечно загорелое, в гидрокостюме или без — имело дурную привычку возникать именно там, куда падал мой взгляд. И все же. Здесь проще сосредоточиться. Проще, чем на занятиях, где близость кажется наказанием, а необходимость притворяться душит так же сильно, как все невысказанное между нами.

Сегодняшний день не стал исключением. Утро мы провели на Короне Дьявола, том самом месте погружения, где работали последние несколько дней, заканчивая сбор последних образцов перед переходом на другую точку.

Название обретает смысл, стоит только его увидеть. Корона Дьявола — это полузатопленный скелет старого вулканического кратера, чьи острые базальтовые пики поднимаются и опускаются неровным кругом, напоминая останки какой-то темной, разбитой короны. Это красиво, но пощады не жди. Края резко уходят в глубину, а течение проносится сквозь расселины с такой силой, что все это место кажется живым и слегка раздраженным нашим присутствием.

И сегодня оно определенно было в ярости.