Теория неопределенных вещей

Глава 14

Я никогда не бегала от трудностей, если только речь не шла о разборках, душевных излияниях или групповых проектах, где нужно работать в общем гугл-доке с людьми, считающими Comic Sans приличным шрифтом.

Именно Блайт первая вбила мне в голову радикальную мысль о том, что делить с кем-то рабочую нагрузку — это не слабость, а банальное самосохранение. Я тогда долго спорила, доказывая, что в одиночку получается быстрее, слаженнее и без компромиссов. Она разбивала каждый мой аргумент с невыносимым изяществом, приводя примеры из моей же жизни — из моего расписания, полуночных привычек и вечного стремления загнать себя в гробовую доску.

Она говорила, что учеба ломает тебя не сразу. Это происходит постепенно, как химическое выветривание разрушает камень. Медленно, день за днем, пока не исчезнет что-то фундаментальное, а ты даже не вспомнишь, в какой момент это случилось. И чтобы выжить, твердила она, нужно принимать помощь. Нужно разжать кулаки, хотя бы немного, пока эрозия не взяла верх.

Так что да, к групповым проектам я стала относиться терпимее, но вот неприятие разборок и откровений никуда не делось. Если, конечно, рядом нет Холдена. По непонятным мне причинам рядом с ним мой самоконтроль просто испаряется. Включая тот маниакальный эпизод в его кабинете, я физически не могу держать язык за зубами — если только вселенная не решит вмешаться и не вырубит мне мозг прямо посреди фразы.

Именно поэтому, едва он заходит в аудиторию вслед за доктором Кимберт, я сразу понимаю: он видит, как я нервничаю. Мое предательское тело мгновенно реагирует на его появление — внутри все немного утихает при виде него. На нем темно-синие джинсы, низко сидящие на бедрах, и грифельно-серый хенли, который обтягивает торс так, словно его сшили специально для отвлечения моего внимания. Какое-то нечестное сочетание: эта его расслабленная, уверенная походка, спокойный, тяжелый взгляд и умение превратить самую простую одежду в заявление.

Прошло почти два месяца с тех пор, как он мягко, твердо, сокрушительно сказал мне ничего к нему не испытывать. И все же при его появлении сердце упрямо прыгает куда-то к горлу, будто до него так и не дошла записка.

Мне хочется верить, что отчасти дело в его бесячей, и временами полезной, способности точно знать, что я собираюсь сказать или сделать. Его никогда не шокируют мои мысли, какими бы импульсивными они ни были. В лаборатории он вечно оказывается у моего стола именно в тот момент, когда я начинаю кусать губы — прямо перед тем, как я решу промолчать и не задавать глупый вопрос.

Да и вне занятий — в те редкие дни, когда мы пересекаемся в одном месте, вроде соревнований Тео по серфингу, — он в ту же секунду замечает, что мне нужен воздух или что у меня закончилась вода. Откуда в нем такая чуткость ко мне и ведет ли он себя так с кем-то еще, я понятия не имею.

От этого происходящее кажется еще более странным. Потому что, явно заметив подступающую у меня панику, Холден даже не смотрит в мою сторону. Вообще никак не реагирует. Даже скула не дрогнула — какой уж там намек на улыбку.

Не то чтобы я ждала от него неземной доброты, но… после того как он подвез меня до дома и купил десерт, мне казалось, мы вышли из статуса заклятых врагов. Я не строю иллюзий, что он видит во мне друга — он и не станет, пока я его студентка, — но полное игнорирование ощущается холоднее, чем я была готова.

Доктор Кимберт придвигает стул к доске и садится. Вид у нее настолько серьезный, что в аудитории мгновенно воцаряется тишина. Холден прислоняется к столу позади нее, сложив руки на груди в своей коронной позе, и смотрит только на профессора, словно нас всех здесь нет.

— Не буду делать вид, будто пришла читать лекцию, — начинает она. — Прекрасно понимаю, что явка сегодня стопроцентная только потому, что вы ждете результатов отбора на исследовательскую практику.

Я переминаюсь на стуле и переглядываюсь с Эммой. Она выглядит такой же взвинченной и бледной, как и я. Хотя готова поклясться, она успевает бросить быструю улыбку в сторону Холдена.

Он не реагирует. Даже не моргает. Эмма поворачивается ко мне, слегка нахмурившись.

— Он как будто не в духе, — шепчет она.

— Он всегда не в духе, — шепотом отвечаю я, не сводя с него глаз.

Мы сидим близко к началу, хотя и недостаточно близко, чтобы он мог нас услышать. И все же я бы поставила весь свой экземпляр «Души осьминога» с пометками на полях, что у него только что дернулся уголок рта.

Доктор Кимберт кашляет, призывая к порядку.

— Поступим следующим образом. Я назову имена семи студентов, выбранных для исследования. Если по какой-то причине вы не можете или не хотите поехать, скажите сразу, чтобы ваше место досталось тому, кто этого заслуживает.

По рядам проносится тихий гул, напряжение растет с каждым шорохом.

Она продолжает:

— Выбранным студентам нужно зайти ко мне в кабинет сегодня, чтобы забрать список вещей и изучить правила охраны заповедных островов перед отъездом. Все ясно?

Аудитория согласно кивает.

Эмма тянется через узкий проход между нашими стульями и берет меня за руку. Я без раздумий протягиваю свою, пусть и влажную от волнения ладонь, и она крепко сжимает ее — в знак поддержки, солидарности и общего мандража.

Первые три имени пролетают быстро — этих людей я и сама мысленно внесла в список. Каждый из них умен, дотошен и пашет так, что я поражаюсь. Из тех студентов, что задают правильные вопросы и задерживаются в лаборатории без лишних зрителей. Последние две недели я то и дело гадала, кто пройдет отбор. Обычно я не люблю конкурировать — морской биологии нужны все светлые умы и рабочие руки, но любопытство все равно взяло верх. И эти трое? Абсолютно заслуженно.

— Следующая — Эмма Кахеле, — произносит доктор Кимберт, и слева от меня раздается тихий, испуганный выдох.

Я резко поворачиваюсь к Эмме. Она прижимает ладони к подбородку, глаза округлились и блестят. Похоже, она пытается осознать собственное имя в замедленной съемке.

Я широко улыбаюсь.

— Ну надо же! Ты прошла!

И я говорю это совершенно искренне. С ее помешанностью на китообразных и тем неослабевающим азартом, который невозможно подделать, из Эммы выйдет чертовски крутой специалист по морским млекопитающим. Из всех названных она пока единственная девушка, и, честно говоря, давно пора.

Ее лицо расплывается в счастливой, заплаканной улыбке. Она позволяет себе эту радость, и я искренне за нее рада.