Страница 47 из 104
Глава 11
Если еще хоть одна сволочь скажет мне «будь благодарна», я запихаю креветок в вентиляцию ее машины. Серьезно. Представляете, сколько времени придется выводить этот запах? Вот пусть посидят в этом ароматном аду и посмотрят, как быстро испарится их желание пичкать всех подряд своей благодарностью.
Я все понимаю — считается, что благодарность это благородно. Мать всех добродетелей, как говорил Цицерон или кто-то там еще. Но я сильно сомневаюсь, что римскому философу когда-либо приходилось разгребать мои личные проблемы, и уж точно уверена, что он не делал этого при девяностопятипроцентной влажности.
И вообще, для справки: я благодарна. Искренне. Почти за все и всегда. На прошлой неделе я чуть не расплакалась из-за сэндвича. И это совсем не преувеличение — женщина в закусочной умудрилась так идеально поджарить хлеб и расплавить сыр, что я сказала ей спасибо раз пять, не меньше. Я из тех людей, кто пишет преподавателям благодарственные письма за отзывы, которые мне совсем не хотелось слышать.
Я благодарна за то, что нахожусь здесь, в университете, о котором раньше мечтала как о чем-то недосягаемом, словно он на Луне. Я благодарна за мозги в моей голове — они прошли долгий путь с тех пор, как были размером с горошину. И я благодарна людям, благодаря которым я не теряю связь с собой. Моим родителям, которые присылают мне с восточного побережья размытые, но такие теплые фотографии рассветов. Блайт, которая то появляется, то исчезает в моих входящих с советами, мемами и редкими экзистенциальными воплями. И моим друзьям — ну, они мое стихийное бедствие. Шумные, верные и именно такие, какие мне нужны.
Я даже благодарна за ту боль, которую Холден причинил мне в прошлом месяце, когда я в минутном порыве самосохранения прижала его к стенке в его кабинете. Потому что, как бы больно тогда ни было, все эти сомнения и надежды наконец прекратились. Он обозначил границы четко, остро, как осколок стекла, и с тех пор тянуться больше не к чему. И как ни странно, эта определенность принесла облегчение. В голове освободилось место для всего остального: учебы, лаборатории, диплома, друзей. Для жизни, проще говоря.
С тех пор он дважды пытался поговорить со мной об этом. Сказал, что жалеет о том, как все высказал. Сказал, что я должна поверить: это для моего же блага. Все это было произнесено в его фирменной манере — взвешенно, сдержанно, полунамеками. Будто он надеялся, что я расшифрую подтекст, который он не мог озвучить. На лице ни мускул не дрогнул, но глаза... глаза выдавали его с потрохами. Живые. Горящие. Но оба раза я ответила ему одно и то же: он прав, и мне жаль, что я поставила его в такое положение.
И я говорила искренне. Он мой куратор. Есть правила. Границы. Линии, которые не должны стираться. На нем и так слишком много ответственности: он лучший друг Тео, бывший парень Саммер и главный гений университета. Конечно, есть вещи, которые он просто не может себе позволить. Так что да, я правда жалею, что ворвалась к нему в кабинет, промокшая до нитки и на грани истерики, пытаясь разобраться в ситуации, которую сама же и придумала из обрывков и иллюзий. Мне нужен был ответ. Он мне его дал.
Стало ли от этого легче находиться с ним рядом? Ни капли. Напряжение все так же бьет наотмашь, стоит ему войти в комнату. Я все еще не могу не следить за движением его плеч или за тем, как звучит его голос, когда он произносит «грудной плавник» так, словно это строчка из стихотворения. Я все еще думаю о нем больше, чем следовало бы.
Но теперь я держу это при себе. Это только мое. Маленькая, безобидная тайная боль наедине с собой. Мы поймали свой ритм — четкий, профессиональный, эффективный. Вопросы по науке, ответы по науке. Вежливые кивки в коридорах. Ну и, ладно, редкие взгляды на его бицепсы, пока он смотрит в другую сторону.
Главное — прогресс, а не совершенство. Верно?
Так что нет — сегодняшние фантазии о мести с запахом тухлых креветок никак не связаны ни с Холденом, ни с учебой, ни с этим островом, ни с кем-либо из его обитателей. Они полностью связаны с Деймоном. С тем, какой блеклой стала его кожа, как вяло он отреагировал на детальки лего, которые я принесла, или на пластиковые трубы, из которых его обычно не вытащишь. Эта неподвижность. Это полное отсутствие любопытства.
Я заметила это, как только вошла сегодня утром в лабораторию после трех дней отсутствия. Что-то было не так.
Когда я спросила парня, работавшего у аквариума, не заметил ли он чего-нибудь странного, он едва оторвался от своего блокнота: — Разве осьминоги живут не месяцев восемь? — а затем, словно это все объясняло, добавил: — Нам вообще повезло, что он еще жив. Радоваться надо.
Радоваться. Быть благодарной.
Ну уж нет. Обыкновенные осьминоги вроде Деймона могут жить от двенадцати до пятнадцати месяцев, а ему еще и десяти нет. Он не должен так угасать. Не должен... уходить в себя.
Я проверила все. Качество воды, его щупальца — никаких повреждений. Никаких признаков паразитов или травм. Ничего очевидного. И от этого становилось только хуже.
Я пообещала Деймону, что вернусь, и выскочила за дверь. Именно поэтому сейчас я перешагиваю через две ступеньки, поднимаясь на кафедру морской биологии, и сердце у меня колотится так, что Холден тут совершенно ни при чем — все дело в маленьком, умном, скользком существе, которое стало значить для меня гораздо больше, чем я могла себе позволить.
Кай отвечает почти мгновенно, как он всегда делает, даже когда занят: «Я на Моку-о-Лоэ, собираю данные, соррриии :-(»
Я смотрю на экран, и сердце ухает вниз. Точно. Я же знала. Он говорил об этом в начале недели. Я просто не связала это с сегодняшним днем.
Ладно. Хорошо. Если не Кай, тогда...
Я подхожу к кабинету доктора Кимберт, дыхание перехватывает, я заношу руку, чтобы постучать — и замираю на полпути.
Ее тоже нет.
Эта мысль тяжелым комком оседает в желудке. Не помню точную причину — то ли полевые исследования, то ли конференция, — но я точно краем уха слышала, что на этой неделе приемные часы у нее сократили. И вот я стою здесь с поднятой рукой как полная идиотка.
Я выдыхаю и прижимаюсь лбом к холодной двери. На выдохе дыхание срывается. Я не плачу. Но могла бы. Честное слово, могла бы.
Потому что дело не только в Деймоне.
Дело в том, кем он стал для меня — островком стабильности, простоты и тепла. Когда в этом семестре все пошло наперекосяк, он оставался единственной константой в моей жизни. Единственным существом, которое никогда не судит, не уходит и не требует от меня быть кем-то другим — только самой собой.