Теория неопределенных вещей

— Ты даже не знаешь, что я собирался сказать.

Я пожимаю плечами. Уголок рта дергается, а потом я намеренно занижаю голос, пытаясь изобразить его — выходит очень паршиво и ворчливо:

— Корали, я твой куратор. Все, что ты говоришь, меня раздражает. Если ты пришла не по делу, проваливай. Я хочу побыть занудой в тишине.

Он не успевает сдержаться, и у него вырывается смешок. Он встает, медленно обходит стол и присаживается на его край — прямо передо мной. Близко.

— Я разговариваю совсем не так.

— Именно так ты и разговариваешь.

Он внимательно изучает меня, и воздух между нами, как это всегда бывает, становится осязаемым и густым. В кабинете слишком тихо. Я прячу руки за спину и сжимаю пальцы — отчасти потому, что они все еще влажные, отчасти потому, что они дрожат. Из-за дождя или из-за него — я и сама не знаю.

Но он стоит прямо здесь. И я стою прямо здесь.

И я проделала весь этот путь не для того, чтобы молчать.

— Послушай, — начинаю я, разглядывая сейчас что угодно, кроме него самого. — Мы оба слишком умны, чтобы так паршиво общаться. Но мы также слишком умны, чтобы не понимать, к чему приведет наше молчание.

Он скрещивает руки на груди, на лбу проступает едва заметное нетерпение, хотя он слегка наклоняет голову — с любопытством, а не с пренебрежением. Я уже научилась распознавать этот взгляд.

— К чему ты клонишь?

Я вдыхаю носом прохладный воздух, пытаясь взять себя в руки.

— Я знаю, ты считаешь, что я слишком много болтаю ни о чем.

— Так и есть. — На его губах появляется едва заметная усмешка.

— Дай мне договорить. — Я строго смотрю на него. — Ты прав, я болтаю. И да, это, наверное, раздражает. Я как-то не особо освоила искусство фильтровать свои мысли, когда дело касается науки или... да вообще всего.

В этот раз он не перебивает. Я вижу, что ему хочется, чувствую, как он сдерживается.

— Я пытаюсь сказать, что вот эта моя черта? Она больше никого не напрягает. Ну, по большому счету. Ты единственный человек, который реагирует на мой голос так, будто на мне висит предупреждающий знак «Опасно для жизни». Словно я самая занудная особа во всем университете.

Он открывает рот, но я останавливаю его поднятой рукой. Я слишком долго ждала, чтобы высказать это. Никаких отступлений.

— Так в чем дело, Холден? Потому что я видела тебя нормальным, адекватным человеком. Я видела, как ты улыбаешься. Я точно знаю, что у людей тридцать два зуба, так почему ты свои так прячешь?

— Двадцать восемь.

— Что?

— У меня нет зубов мудрости.

Я моргаю.

— Ну, это многое объясняет.

Он прищуривается.

— Что, прости?

— Неважно. Речь не об этом.

Теперь я смотрю прямо на него и сама же это ненавижу. Его взгляд такой острый, что буквально пригвождает меня к месту, от него все тело начинает покалывать.

— Если ты можешь быть нормальным? если ты можешь шутить с Тео, быть заботливым дядей, спасать мои пирожные и подвозить меня домой по ночам, — то почему... — Голос срывается, мысли путаются.

Почему ты не можешь просто ответить мне взаимностью? Поговорить со мной? Быть настоящим?

Мне казалось, что я пришла за ответами. Но, кажется, на самом деле я пришла за тем, чтобы самой решать свою судьбу. А это не одно и то же.

Я делаю еще один шаг вперед.

— Что ты ко мне чувствуешь?

Он замирает, словно я случайно задела в нем какую-то скрытую струну. Его пальцы крепче впиваются в край стола.

— Чувства здесь ни при чем. И их вообще не должно быть в данном уравнении.

Ну да. Ну конечно. Сколько раз я сама себе это повторяла?

— Тебе легко говорить, — бросаю я резче, чем собиралась.

Он вздрагивает, и на его лице вдруг проступает что-то живое, какая-то неуверенность.

— Думаешь, мне это легко дается?

— Я знаю, что легко. — Голос дрожит, но я заставляю себя продолжить. — Потому что если ты не хочешь признать очевидное, это сделаю я.

— Корали, не надо...

— Дай мне высказаться, Холден, хотя бы раз! — Голос срывается на крик, заполняя все пространство между нами. Я заставляю себя не тушеваться и не извиняться за то, что качаю права. — Не ты же торчишь здесь только благодаря стипендии, потому что иначе учебу просто не потянуть. Не ты приехал сюда с мыслью ходить тише воды, ниже травы, думать только об оценках и больше ни о чем.

Он замирает. Никаких едких замечаний. Никаких исторических справок о зонтах.

— Я обещала себе, что не буду отвлекаться. Твердила себе, что не имею на это права. Но потом появился ты. И с тобой так тяжело. А ты этого даже не замечаешь.

Его молчание давит на меня всей своей тяжестью. В нем отчетливо слышится все то, о чем он предпочитает помалкивать.

— Так что да, тебе легче, — чеканю я. — Потому что не тебе приходится каждый день гадать, что о тебе думает твой куратор. Не тебе разгадывать ребусы, какой Холден явится сегодня — добрый, холодный или равнодушный. Не тебе замирать от страха каждый раз, когда заходишь в аудиторию.

В горле встает ком.

— У тебя есть девушка. Весь мир у твоих ног. А я? — Я указываю на себя, словно я какая-то открытая рана. — После каждого нашего разговора я ухожу еще более разбитой, чем пришла. А ты... ты, кажется, вообще никогда не сомневаешься.

Он слегка приоткрывает рот. Холден Уилкс лишился дара речи — целых три секунды триумфа. Но шок быстро проходит, уступая место чему-то более холодному, темному, похожему на злость.

— Во-первых, — произносит он тихо, процеживая слова сквозь двадцать восемь сжатых зубов, — давай проясним одну вещь: у меня нет девушки.

Мне хочется напомнить ему про ухоженную ручку Саммер на его груди, про то, как она мурлычет его имя, будто он принадлежит ей со всеми потрохами. Но он не дает мне вставить и слова.

— Мы расстались больше года назад, — отрезает он. — Без понятия, почему она снова нарисовалась, но мне до нее нет никакого дела. И не было.

Какая-то часть меня хочет ему верить — боже, она верит, — и эта часть, пожалуй, слишком уж счастлива. Но как быть с остальным? С той мной, которая пыталась найти логику в его отстраненности, в его двусмысленных намеках? Эта часть просто не знает, куда девать его признание.

— Во-вторых, — он отталкивается от стола и сокращает расстояние между нами. — Тебе не стоит забивать голову мыслями или чувствами, которые, как тебе кажется, ты ко мне испытываешь. — Он тяжело сглатывает. — Или к любому другому куратору, раз уж на то пошло.

— Я... что?