Теория неопределенных вещей

— Да, — он делает шаг к соседней двери и стучит пальцем по другой табличке. — У него тоже есть, он морской инженер. ТЕО АНДЕРСОН, магистр наук, на точно таком же серебре.

— У всех ассистентов они есть?

— Нет, — он возвращается к своей двери, уже держа в руке ключ. — Мы с Тео вкалываем здесь больше остальных. Еще с магистратуры.

Замок щелкает. Он заходит внутрь и оставляет дверь открытой для меня. Я все еще пытаюсь переварить эту информацию, когда переступаю порог.

Кабинет небольшой, но в нем... обезоруживающе уютно. По центру стоит массивный деревянный стол: у переднего края аккуратные стопки бумаг, в правом углу монитор, в левом — глобус, на котором Тихий океан затерт до блеска чьим-то большим пальцем. Стул напротив — деревянный, с сине-зеленой подушкой, которая выглядит необъяснимо мягкой. Одна стена от пола до потолка заставлена стеллажами, где на корешках книг значится все от рыболовства до океанографии и зоологии; на другой висят карты: кориолисовы ветры, основные течения, зоны Эль-Ниньо за прошлый год, утыканные аккуратными кнопками. В комнате неуловимо пахнет бумагой, хвоей и его кофе — судя по всему, слишком крепким для меня.

Не знаю, как это объяснить, но это пространство полностью, до невозможности отражает его самого: во всем порядок и точность, но при этом здесь достаточно уюта, чтобы почувствовать себя в опасности.

Замечая абсолютно все, он ловит мой взгляд на книжных полках. Целый ряд трудов по морской биологии — с пометками, загнутыми страницами, дорогие издания. На порядок круче моих.

— Я же говорил, что вполне способен тебе помочь, — произносит он, не поднимая глаз.

Меня бесит, что он может оказаться прав, и еще больше бесит, что в его голосе слышится довольство.

— А зачем тебе столько книг по морской биологии, если ты океанограф?

— Я начинал магистратуру по морской биологии, — отвечает он, открывая ноутбук. — Сменил направление примерно на середине пути.

— Почему?

Он включает компьютер, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Излагай свой вопрос. Для диссертации.

Точно. Мы не в тех отношениях, чтобы делиться историями из жизни. Принято. Я достаю телефон, открываю заметки, включаю видео за прошлую неделю и поворачиваю экран к нему.

— Ладно... Деймон. Ты ведь помнишь Деймона?

Холден поднимает на меня взгляд с выражением лица, которое я уже считаю его визитной карточкой: в равных пропорциях скука, скептицизм и тихое отчаяние.

— Да, — сухо говорит он. — Сложно забыть единственного осьминога на острове, у которого есть имя.

Я закатываю глаза.

— Ну да. Так вот, когда он играет с кубиками, он всегда предпочитает правое первое в синем маркере и левое первое в желтом, — я указываю на две передние конечности, которые возятся с набором Бэтмена. — Даже во время кормежки он тянется либо ими, либо вторыми правым и левым.

Холден кивает и наклоняется ближе, чтобы изучить движения. Я слегка отстраняюсь, чтобы чисто мужской, слишком отвлекающий запах его парфюма не сбивал меня с мысли.

— Если перелистнешь на следующее видео... — Он делает это, коснувшись моего телефона своей большой ладонью. — Вот. Это он вчера.

Он смотрит молча, слегка сдвинув брови. Я замечаю, как в его глазах вспыхивает интерес — всего лишь искра, но ее не спутать.

— Он сменил щупальце, — констатирует он.

— Да. Зеленый маркер у него отвечает за движение. А красный обычно означает «повышенное возбуждение» — им он прощупывает, швыряет предметы, проверяет границы дозволенного, — я не стала уточнять, что красным щупальцем он иногда агрессивно лупит по стеклу, из-за чего я и выбрала этот цвет.

Видео заканчивается. Холден дважды стучит по экрану, запуская повтор, затем аккуратно пододвигает телефон обратно ко мне и снова откидывается на спинку стула.

— Это необычно.

— Правда ведь? — мой голос срывается, и прежде чем я успеваю себя остановить, я всплескиваю руками от полного отчаяния. — Извини... просто... я всю ночь изучала журналы наблюдений, пыталась вычленить триггер. Вчера я не вводила ничего нового. Никаких изменений в среде. Никаких перемен в рационе. Даже параметры воды не сдвинулись ни на йоту.

Я протягиваю ему свои заметки — три страницы гипотез, набросанных чернилами, которые уже начали размазываться. Он берет их без лишних слов и быстро пробегает глазами, на его лице ни один мускул не дрогнул. Я наблюдаю, как его взгляд движется по строчкам, и внезапно жалею, что не писала аккуратнее. Или лаконичнее. Или менее явно сумасшедшей.

Он долго ничего не говорит. Просто продолжает читать.

— И к чему ты в итоге пришла? — спрашивает он спустя какое-то время.

— Ну... я не уверена, — ненавижу то, как жалко это звучит. — Наверное, это какая-то проверка латерализации — решил попробовать другой контроллер ради интереса. Просто не понимаю, что послужило толчком.

Он наклоняет голову, размышляя.

— А раньше он проявлял нечто подобное? Тягу к новизне?

— Ну... вообще-то нет. Он любит рутину. Но...

— Разложи мне ход своих мыслей.

Точно. Я ведь уже упоминала, что мой мозг пока не готов к публичным выступлениям? Именно сейчас я растеряю остатки авторитета.

Но я все равно начинаю. Возможно, Деймон тестирует пороги новизны. Или у него легкое раздражение на парочке присосок. Или дело в контексте — моем расположении, угле света, крошечных изменениях в его укрытии. Или потому что осьминоги иногда совершают поступки чисто на публику. Слова вылетают из меня со скоростью аукциониста, которая могла бы составить конкуренцию Эминему; переменные, догадки, отброшенные варианты. Руки при этом выписывают в воздухе сложные пируэты.

— Корали.

Меня уже не остановить. Данные продолжают изливаться, мои пальцы дирижируют симфонией, которую слышу только я. Кто вообще пустил меня в науку?

— Корали, — он тянется через стол и с поразительной нежностью, но абсолютно уверенно обхватывает одной своей большой ладонью оба моих запястья. Да, это сработало. Весь мой запал мгновенно испарился — его без труда погасила уверенная хватка Холдена.

— Это я, — выдавливаю я, потому что единственный нейрон, который не закоротило под его ладонью, видимо, решил, что пора заново представиться.

Он тихо смеется, и от этого низкого звука по моим рукам разбегаются мурашки.

— Да, это ты, — он не отпускает меня. Его глаза смотрят прямо в мои. На одну предательскую секунду я задумываюсь о шоколаде — его радужка точь-в-точь такого же цвета.