Теория неопределенных вещей

Глава 5

С гравитацией у меня давняя вражда. Обычно она ограничивается мелкими пакостями: отдавленными пальцами ног, уроненными ручками да редкими осечками на лестнице. Но сегодня, судя по всему, она решила пойти на увеличение. Протестировать на мне кое-что новенькое.

Секунду назад я шла через лабораторию за новой коробкой наконечников на 200 микролитров. В следующую — подворачиваю ногу, лечу боком на чужой рабочий стол, и чьи-то труды со свистом улетают на кафельный пол. Катастрофа, мягко говоря. Не в масштабах падения метеорите на Землю, но из серии «о боже, сейчас я опозорюсь на публику».

До сих пор университетская жизнь текла мирно, если не считать того случая с Саммер, но белая полоса явно оборвалась прямо здесь, в забитой свидетелями лабе, среди раскиданных у моих ног промокашек. Мое везение просто помахало ручкой и свалило.

— Я помогу все собрать, — говорю я, уже садясь на корточки перед бумажками, и только потом поднимаю глаза на раздувающиеся от ярости ноздри какого-то аспиранта.

— А аккуратнее быть вообще никак, блять? — рявкает он так громко, что пара человек оборачивается. Деймон в том числе.

Ладно, допустим. Повод злиться у него действительно есть. Но зачем так хамить? Он вел себя шумно и вызывающе с той самой секунды, как зашел сюда с приятелем, и я процентов на девяносто уверена, что половину своих протоколов он прогнал нахаляву и наспех. Но если отбросить личные симпатии, парень прав. Виновата я.

Теперь мы оба смотрим на месиво, которое ему придется переделывать с нуля. Меня грызет чувство вины, а мозг лихорадочно включает режим сортировки раненых: остановить разлив, спасти все, где осталась читаемая маркировка, и пережить взгляды дюжины пар глаз, которые прямо сейчас оценивают мой провал. Мне нахрен не сдалось быть в центре внимания.

И все же я здесь.

— Слушай, покажи мне свой протокол, я помогу тебе перезапустить серию, — говорю я, выдавливая улыбку и глядя на его багровое лицо. — В четыре руки мы быстро все восстановим.

Он смеряет меня взглядом, полным такого презрения, с каким обычно смотрят на суп из акульих плавников.

— Нет, спасибо, ты только хуже сделаешь.

— Ты удивишься, но я правда могу помочь.

— Да свали ты уже отсюда! — орет он. Забавно, как часто научные дискуссии сводятся к тому, что мужик просто орет на женщину, пока та не заткнется. — Вот поэтому девкам в лабе вообще делать нечего.

О нет. Ни за что. Я человек мирный, если только меня не заставляют воевать с Экселем, но ничто не бесит меня сильнее, чем тип, который берется за образцы голыми руками, пропускает половину подготовки, лепит не те наклейки на пробирки, а потом заявляет, что женщинам не место в науке. У него что, мозг в формалине законсервировался еще в девятнадцатом веке? В голове табуном проносятся ответки: «заткнись», а еще лучше — «присядь на бунзеновскую горелку, включенную на максимум». Или, если бессмертный, сходи и повтори это портрету Розалинд Франклин в коридоре.

Но чистый, невозмутимый голос опережает меня.

— Мистер Кольт. Мне ведь послышалось?

Мы разворачиваемся одновременно, как ленивый проигрыватель. В дверях, скрестив руки на груди, стоит Холден — такой высокий, что едва не задевает косяк. На лице скука, но глаза говорят об обратном. Темные, как кофе, с тонким ореховым ободком, который я изо всех сил стараюсь не помнить. И сейчас в них горит ярость.

В комнате все замирают. Кто-то ахает. Шуршит бумага. Кто-то шепчет: «Кольту хана», а следом: «девчонке тоже», что, конечно, очень обнадеживает. Девушка у раковины забывает закрыть рот, и у нее буквально вытекает слюна. Может, момент и неподходящий, но кто ее осудит.

По идее, его появление должно было избавить меня от унижения — после того как меня смешали с грязью и я чуть не сосчитала лицом пол на глазах у тридцати пар свидетелей, верно? Сам Холден заступился за меня? Тогда почему во мне облегчение и раздражение толкаются локтями, как лаборанты, которые не поделили пипетку? Я благодарна, честно, но ничто так не доказывает, что мы все еще говорим на разных языках, как ситуация, где один мужик тебя унижает, а второй — спасает.

— Я... э-э...

Кольт трет шею сзади и бросает на меня умоляющий взгляд. Мне почти — ключевое слово «почти» — становится его жалко. Взгляд Холдена — это затягивающий водоворот, в этих красивых глазах бушует злость, и будь она направлена на меня, я бы уже бежала. А учитывая, какой погром я устроила в его лаборатории, я вполне могу стать следующей.

— Минуту назад вы были куда разговорчивее, — добавляет Холден, намеренно приподнимая одну темную бровь на миллиметр. — Что-то там про женщин в лаборатории? Не хотите повторить почетче?

Кольт молчит. Холден не повышает голос. Ему это и не нужно.

— Вы извинитесь, — чеканит он каждое слово, делая шаг вперед, — затем соберете то, что осталось от вашей работы, и освободите мою секцию. Если нужно освежить память, пункт о харассменте есть в программе курса, которую вы, я теперь более чем уверен, даже не открывали.

Кольт бледнеет на глазах.

— Извини, — бормочет он в мою сторону и пулей вылетает в противоположную дверь, старательно избегая встречных взглядов.

Холден делает несколько шагов назад к дверному проему, убирая режим «строгого начальства» для публики, хотя шлейф злости все еще отчетливо чувствуется.

— Мисс Тейлор, — произносит он, задерживая на мне взгляд на долю секунды дольше положенного, — вы не ушиблись?

— Нет.

— Вот и отлично.

На этом все. Он разворачивается на пятках и исчезает так же внезапно, как и появился — расправленные плечи, часы на мгновение вспыхивают под люминесцентными лампами. И его совершенно не волнует, что этот момент только что вошел в топ-10 моих самых позорных фейлов в лабе. В комнате снова возобновляется привычный гул, будто ничего и не было: гудят насосы, холодильники, тихонько тикают таймеры. А мой пульс изо всех сил пытается прийти в норму.

Когда я наконец убеждаюсь, что на меня больше никто не смотрит, я плетусь к своему столу. Разумеется, мой халат цепляется за угол стола и дергает меня назад, словно я на поводке. Если эта колючая полиэстеровая клетка в итоге меня придушит, я просто надеюсь, что у кого-то хватит совести соврать на моих похоронах, сказав, что я погибла, спасая китов.

— Ну у тебя и денек, — говорит Кай, подкатывая табуретку. Он усаживается на нее, кривя один угол рта в ухмылке, пока второй занят жеванием жевательного мармелада.

Я с размаху падаю на свое сиденье.

— В лаборатории есть нельзя.