Страница 18 из 104
Ладно, я не застрахована от реакции на мужское тело, можете меня засудить. Его взгляд, однако, намертво прикован к моим ногам и никуда выше не поднимается, словно на все, что находится выше щиколоток, требуется разрешение комиссии по этике.
— Послушай, извини. Я не знал, что это ты.
Из моего рта вырывается смешок — новый, непривычный звук, который пугает даже меня саму.
— А то что? Оставил бы меня тонуть?
Его глаза тут же впиваются в мои, он вскидывает голову так резко, что я начинаю опасаться за его третий шейный позвонок. Коричневую радужку окружает белое кольцо чистого шока. Причина такой реакции от меня ускользает.
— Зачем ты вообще говоришь такие вещи?
— Зачем я... ладно. Знаешь что? Забудь.
Если ему нужна дистанция, я могу ответить тем же. Хорошо, пусть я считаю его красивым и невыносимым, и он снимает небольшую комнату в моем мозгу, но он вел себя пренебрежительно с самого первого дня. Его внезапное беспокойство выглядит как обычное человеческое приличие, помноженное на то, что он до самого конца не понимал, кого именно спасает.
Я начинаю собираться: натягиваю юбку поверх мокрого низа купальника и запихиваю футболку в сумку, потому что меньше всего мне нужно, чтобы два мокрых круга на груди заявляли о себе, пока я пытаюсь держать оборону. Песок липнет к икрам, руки не перестают дрожать.
— Хорошего дня, Холден.
Я закидываю сумку на плечо и направляюсь к тротуару. Это пляжная версия эффектного ухода в закат: медленная и вязкая. Я мысленно отправляю эту позорную сцену в папку с воспоминаниями, о которых больше никогда не буду думать.
Или мне так только казалось.
Потому что Холден пристраивается слева от меня, со стороны проезжей части, между мной и потоком машин, подстраиваясь под мой шаг, словно это правило, которому он следует не задумываясь. Я твердо намерена молчать и излучать недовольство. К сожалению, мое лицо, плечи и рот обычно работают по принципу полной открытости.
— Чего тебе нужно? — Я смотрю строго перед собой. — И где твои вещи? Ты всегда бросаешь все на пляже? Вокруг куча воров, Холден. Полно. Твой телефон, наверное, прямо сейчас делает ноги.
— Корали.
— И без телефона твоя девушка не сможет наорать на тебя прямо из лаборатории.
Он останавливается. Я тоже, потому что — боже, я правда сказала это вслух?
Когда я поворачиваюсь, на его губах играет едва заметная ухмылка, а брови нахмурены, будто он не знает, с какой части начать. Странно видеть его здесь, при полном дневном свете, в одних черных плавательных шортах и со всем вниманием, обращенным на меня. Мой мозг привык видеть его в темных брюках и серой рубашке с закатанными рукавами, хмурящимся у доски или кромсающим мою работу пометками на полях в духе: «Серьезно? Это лучшее, на что вы способны?».
— Насчет этого...
— Как ты узнал, что это я? — Вежливость испаряется. Привет, хулиганская версия Корали, которая перебивает своего ассистента. Алоха.
— Ты слышала весь разговор?
— Нет. Но мы с Деймоном не могли не слушать, когда звонок включили на громкую связь в пустой лаборатории.
— С Деймоном?
— С осьминогом.
Он моргает один раз. Затем еще раз. Но не отстраняется так, как это сделала Саммер.
— Как ты узнал, Холден?
Он вздыхает и потирает шею сзади, переводя взгляд на воду. Я тоже отворачиваюсь, потому что мой личный лимит на созерцание чужих мускулов на сегодня уже исчерпан.
— Корали, я знаю не так много студентов, которые торчали бы в лаборатории в пятницу днем в самом начале семестра. И уж тем более таких, которые разговаривают с осьминогом.
— Она сказала «с рыбами».
— У нас в лаборатории нет рыб.
— Она могла иметь в виду моллюсков.
— Пожалуй, ты единственная, кто способна подружиться еще и с двустворчатыми. — Уголок его рта ползет вверх. Я мысленно считаю до трех, и, как по расписанию, его лицо снова становится серьезным.
Я пытаюсь найти хоть какой-то ответ и не нахожу, потому что вообще не понимаю, что сейчас происходит. Я могу научить осьминога собирать лего и уверенно поднимаюсь в рейтинге «Главных крутых девчонок в науке». Да, я сама его придумала. Но вот это — понять, чего Холден от меня хочет и что он чувствует, если его биологический вид вообще на это способен, — кажется невыполнимой задачей.
Я рискую снова взглянуть на него и тут же об этом жалею. Мне казалось, я ненавижу то холодное пренебрежение, которое получала от него неделями, но любопытство, которое сейчас проступает на его лице — голова наклонена, брови сошлись у переносицы, губы почти расслабились, — куда хуже. Хуже, потому что из-за этого трудно продолжать злиться, нацепить на него ярлык «придурок» и отправить в архив.
— Спасибо, что помог мне там, в воде, Холден. И извини, что расстроила сегодня твою девушку.
— Мою дев... — начинает он, а затем моргает. — Погоди, ты куда?
Я сдаю назад. На этот раз он не идет за мной.
— Увидимся в кампусе, наверное. — Что неизбежно, само собой: он мой ассистент, я его студентка, и мы, кажется, на каком-то фундаментальном уровне неспособны разминуться.
Он смотрит на меня секунду, словно взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор или лучше дать ему утонуть, и я пользуюсь моментом. Я заворачиваю за угол и чуть ли не бегом припускаю к автобусной остановке, пока сердце вытворяет бог весть что. Холден Уилкс — не Малкольм Харрингтон, но даже ему не обойти Правило Балянуса. Нахождение рядом с ним — в рубашке или без, со спасением или без него — превращает мои мысли в кашу. А значит: на задний план.