Страница 146 из 162
Я хочу, чтобы это прекратилось.
Хочу, чтобы все это закончилось.
Хочу, чтобы мысли перестали кружиться в голове.
Хочу, чтобы боль перестала сжирать меня заживо.
Хочу, чтобы в голове больше не было столько ненависти к себе, которая требует взять лезвие и...
Маттео шагает в мое личное пространство и обхватывает руками. Это все, что нужно моему телу, чтобы спрыгнуть с того края, по которому долго балансировал. Я ломаюсь — в сотый раз с тех пор, как услышал, что отец сделал с моей сестрой.
— Я знаю, — шепчет он охрипшим голосом. — Я знаю, — повторяет он, и внезапно я понимаю, что я не единственный, кто сломался. Не единственный, кто плачет.
Маттео Валенти, человек из стали, рассыпается на куски в моих объятиях ради девочки, которую мы оба любим.
— Я был прямо в конце коридора, — горестно шепчу я.
— Мы оба были.
Я отстраняюсь. Слезы беспрепятственно текут по щекам Маттео.
— Как мы могли не знать?
Он качает головой, желвак на скуле судорожно дергается.
— Он виртуозно все скрывал, идеально носил маску. Как и большинство педофилов. Они первоклассные манипуляторы, — он делает паузу. — Он не хотел, чтобы кто-то знал, Калеб. Естественно, мы не могли заметить никаких признаков.
Из груди вырывается насмешливое фырканье. Отступив на шаг, я вытираю лицо и шмыгаю.
— И подумать только: я вел себя как полный мудак, пока она справлялась со всем этим... — чувство вины, ставшее постоянным спутником, снова поднимает уродливую голову, перекрывая мне кислород.
— Ты не знал, Калеб.
Я качаю головой.
— Этому нет оправданий. Я не должен был вести себя как мудак, независимо от того, что происходило, — что-то трескается в груди, когда я шепчу: — Неужели я не дал ей почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы она доверилась?
Этой мысли вообще не должно быть. Не должно. И все же она есть.
Почему Маттео?
Почему не я?
Его губы сжимаются в подобие грустной улыбки.
— Я пытался убедить ее рассказать. Она была категорически против, не хотела расстраивать.
Глаза чуть не вываливаются из орбит.
— Меня? — недоверчиво переспрашиваю я. — Зачем ей было защищать меня?
— Мы оба боготворили его в детстве. Она не хотела это разрушать.
— Это не она разрушила, — скалюсь я. — А он.
Маттео поднимает руки в примирительном жесте.
— Я просто повторяю ее слова. Я с этим не согласен. Меня просто убивало смотреть тебе в глаза, зная, что скрываю такое.
Пазл последних недель складывается воедино.
— Так вот почему ты меня избегал?
Пожав плечами, он опускает руки.
— Я не мог смотреть на тебя, зная правду. Мы и так были на ножах, так что было проще просто...
— Избегать.
Морщась, Маттео опускает подбородок.
Тяжело выдохнув, я плюхаюсь в кресло. К своему безграничному раздражению, сажусь прямо на телефон, который все еще вибрирует. Провожу рукой по волосам.
— Какой же я кретин.
Опускаясь на соседнее место, Маттео повторяет:
— Ты не знал, что она проходит через это.
— Но знал, что что-то происходит. Вот почему я бесился на вас двоих. Я чувствовал, что она скрывает что-то еще, и мне было чертовски больно осознавать, что я больше не тот человек, к которому Айви приходит, когда ей плохо. У меня просто включилось туннельное зрение, и вместо того, чтобы посмотреть на себя и задуматься, почему она не открывается, я... наказывал ее, — потерев рукой отросшую щетину, я добавляю: — Я не должен был так с ней обращаться. Просто это вызывало такую тревогу, что я был как оголенный провод.
— Тревожность снова усилилась? — тихо спрашивает Маттео.
Я смотрю в сторону леса. Иронично: темнота идеально совпадает с той тоской, что заполняет мое тело. Пожав плечами, я намеренно игнорирую вопрос — сейчас есть проблемы посерьезнее, и тревожность не станет одной из них.
Потому что я устал от нее.
Это как ноющее чувство, что должно случиться что-то плохое. Как будто друг говорит у тебя за спиной, или встреча пройдет неудачно. Но когда пытаешься это прояснить — спрашиваешь друга, что происходит, пытаешься разобраться в контракте, — в ответ получаешь стандартные отговорки: все в порядке, не о чем беспокоиться.
Но мозг не может успокоиться, мысли крутятся волчком, а сердце колотится как сумасшедшее. Потому что ты знаешь, что что-то не так. Ты чувствуешь это всей душой.
А потом оказывается, что интуиция тебя не подвела. Друг неделями поливал тебя грязью, а на той самой «обычной» встрече тебя увольняют.
Каждый раз чутье оказывается верным, и все же, когда пытаешься предотвратить это заранее, а люди все отрицают — ты начинаешь чувствовать себя сумасшедшим.
Именно это я чувствовал в ситуации с Айви. Держал на нее много обиды, потому что она никогда раньше не заставляла так себя чувствовать, и всякий раз, когда я ее видел, хотелось схватить за плечи, хорошенько встряхнуть и потребовать, чтобы она впустила меня в свою жизнь и все рассказала. В данном случае я ненавижу правоту, ненавижу то, что чутье не подвело меня, и она действительно что-то скрывала.
Я просто думал, что дело в Маттео. Думал, они лгут о том, когда начали встречаться. Ни в самых страшных кошмарах я не мог представить себе ничего настолько зловещего. Знай хоть каплю правды, я бы поддержал ее, сказал бы, что она может не торопиться.
А вместо этого вел себя как самодовольный придурок, одержимый желанием доказать, что чутье меня не обмануло.
Наклонившись, я опираюсь предплечьями на колени и краем глаза наблюдаю за Маттео, погруженным в свои мысли.
— Ты заботился о ней?
Он переводит на меня взгляд и искренне отвечает:
— Настолько, насколько мог. Я знал, что дело не только в измене Картера.
Шумно выдохнув, я опускаю голову.
— Господи. Когда она рассказала, что он и Фелисити сблизились после того, как она все объяснила, захотелось его придушить. И до сих пор хочется.