Страница 33 из 2802
— Приказываю… — начал я, но меня перебил Конев. Он подошел ко мне с новым листком радиоперехвата.
— Георгий Константинович! Перехвачена шифровка из штаба японской 23-й дивизии! Они отменяют переброску своего резервного полка на южный участок! Приказывают ему оставаться на месте!
Я выхватил листок из его рук. Такого поворота я не ожидал. Почему? Что заставило их передумать? Этот резервный полк как раз и был тем тараном, который мог окончательно остановить Яковлева.
— Откуда эти сведения? — резко спросил я. — Надежны?
— Абсолютно! — уверенно сказал Конев. — Источник… — он слегка понизил голос, — наш новый актив. Тот самый, что работает с шифрами.
«Танака», — мелькнуло у меня в голове. Значит, его работа уже приносит плоды. Ценой его предательства мы получили бесценный глоток воздуха. Я тут же переиграл ситуацию в уме. Без этого полка японцы на юге лишались последнего серьезного резерва. Их оборона там держалась на пределе.
— Отменить приказ о вводе последнего резерва! — скомандовал я Кущеву. — Передать Яковлеву: «Противник лишился резервов. Давите! Прорыв обеспечит успех всего наступления!»
Приказ ушел. Теперь все зависело от воли и упорства Яковлева и его танкистов. Минуты тянулись мучительно медленно. В землянке все замерли, ожидая доклада с южного направления. И он пришел. Через сорок минут связист, не скрывая ликования, крикнул:
— От Яковлева! «Прорвали! Выходим на оперативный простор! Повторяю, прорвали!»
В штабе на мгновение воцарилась тишина, а затем взорвалась криками и рукопожатиями. Красная стрела на карте наконец-то рванула вперед, в глубокий тыл японской группировки.
Я не стал присоединяться к ликованию. Подошел к рации.
— «Беркут» — «Ястребу-1». Яковлев прорвался. Перенацельте авиацию на уничтожение отступающих колонн противника в полосе его наступления. Не дать им закрепиться на новых рубежах.
— Понял, «Беркут»! — донесся голос Смушкевича. — Уже работаем!
Я отдал рацию и снова посмотрел на карту. Теперь две красные стрелы — с севера и с юга — неудержимо двигались навстречу друг другу, чтобы сомкнуться в гигантские клещи. Первый, самый тяжелый этап был пройден. Цена оказалась высокой, но цель была близка.
Я повернулся к Коневу.
— Передайте нашему «активу»: «Благодарность. Работа высоко оценена». Пусть эта благодарность хоть как-то скрасит его совесть.
Потом я вышел из землянки. Свежий воздух ударил в лицо. На западе, там, где шло сражение, небо было затянуто дымом. И все же сквозь грохот канонады я уже слышал иной звук — звук приближающейся победы.
К вечеру 20 августа карта в штабной землянке изменилась до неузнаваемости. Две красные стрелы — северная и южная — почти сомкнулись, отрезав основные силы японской группировки. В котле оказались 23-я пехотная дивизия, части 7-й дивизии, вся японская артиллерия и несколько полков маньчжурской кавалерии.
Воротников поставил передо мной кружку с чаем и выложил горсть «Гусиных лапок». Я отпил глоток — чай был холодным. Видимо, принесли давно, но я не заметил.
— Потери? — спросил я, не глядя на адъютанта.
— Уточняют. Предварительно — тяжелые. Особенно в 11-й бригаде Яковлева. Только подбитых танков — больше тридцати.
Я кивнул. Цена. Она всегда была высокой. Исторический Жуков за эту победу заплатил кровью тысяч солдат. Я, со своими «улучшениями», возможно, спас какую-то их часть. Однако тридцать подбитых танков — это десятки экипажей. Многие не выберутся.
Вошел Конев. Он выглядел измотанным, но довольным.
— Котел замкнулся, Георгий Константинович. Японцы пытаются прорваться на восток, но мы держим. Их авиация бессильна — Смушкевич расчистил небо.
— Организовать круглосуточное наблюдение за котлом, — сказал я. — И пусть артиллеристы не экономят снаряды. Ночью японцы будут пытаться выйти. Не дать им этой возможности.
— Есть.
Когда он ушел, я снова посмотрел на карту. Операция развивалась успешно. По всем канонам военного искусства нужно было затягивать петлю, методично уничтожая окруженного противника.
Однако в голове крутилась другая мысль. Опыт Афгана и знание будущих войн подсказывали: затяжные бои в котле — это дополнительные потери с нашей стороны. Озверевший в окружении противник будет драться до последнего.
Я вызвал к себе начальника оперативного отдела.
— Подготовьте предложение: утром предъявить японцам ультиматум о капитуляции. С гарантиями жизни, медицинской помощи и сохранения личного достоинства. Передать через парламентеров.
Командир удивленно посмотрел на меня.
— Товарищ комдив, они же не примут! Их кодекс бусидо…
— Их кодекс бусидо не учит, что делать, когда нет ни еды, ни воды, ни патронов, — перебил я. — Попробовать стоит. Если сдадутся хоть несколько сотен — это сэкономит нам время и жизни бойцов.
После его ухода я вышел из землянки. Стемнело. На западе, в районе котла, небо иногда озарялось вспышками выстрелов и пожарами. Там сейчас шла своя война — без линий фронта, в темноте, на истощение.
Ко мне подошел дежурный по штабу.
— Товарищ комдив, вас просит к аппарату командующий фронтом.
Я вернулся в землянку и взял трубку. Голос Штерна был ровным, без эмоций.
— Жуков, докладывайте итоги дня.
— Задача выполнена. Основная группировка противника в составе 23-й и частей 7-й пехотных дивизий окружена. Ведем бои по ликвидации.
— Потери?
— Уточняются. Значительные.
В трубке повисла пауза.
— Москва довольна. Но требуют ускорить разгром. Политуправление готовит материал для «Красной звезды». Нужен громкий успех к утру.
— Понял, — сказал я.
Громкий успех. А за ним — горы трупов. И наших, и японских. Черт с ними, с японцами, а вот своих жалко. Положив трубку, я снова посмотрел на карту. Все шло по плану. Моему плану. Ну почему вкус победы был горьким, как дым от сгоревших танков?
Следовало что-то предпринять, чтобы и приказ Москвы выполнить и своих бойцов несчетно не положить. Мой взгляд упал на условные фигурки, обозначающие авиацию. Ну что ж, вы уже не раз нас выручали в этой войне, поработайте еще раз.
— Соедините меня с комкором Смушкевичем, — приказал я связисту.