Страница 34 из 2802
Глава 12
Ночь с 20 на 21 августа должна была стать последней для окруженной японской группировки. Я решил, что не стану бросать в бой сухопутные части, чтобы раздавить милитаристскую гадину и с наступлением темноты вызвал к себе Смушкевича.
— Яков Владимирович, ваши «ДБ» отработали днем. Теперь очередь «ночных ласточек». Подними в воздух все, что может летать. «У-2», «Р-5», даже учебные монгольские бипланы.
Смушкевич понимающе кивнул.
— Будем работать как ночные бомбардировщики, но грузоподъемность у них мизерная, Георгий Константинович.
— Им и не нужны тяжелые бомбы. Пусть берут осколочные бомбы малого калибра, зажигательные ампулы. Их задача — не разрушать, а изматывать. Не давать противнику спать, рыть окопы, подвозить боеприпасы. Создать впечатление, что мы бомбим их круглосуточно.
— Понял. Будем висеть над их позициями всю ночь. С неправильными интервалами.
Через час первая группа «У-2» поднялась в воздух. Тихие, почти бесшумные бипланы подходили к японским позициям на малой высоте, оставаясь незаметными для зениток. Летчики сбрасывали бомбы, ориентируясь на огни пожаров и вспышки выстрелов в котле.
Эффект превзошел ожидания. Небольшие бомбы не наносили серьезного урона, но их постоянное падение, взрывы и пожары лишали японцев последней возможности передохнуть. Они не могли организовать оборону, эвакуировать раненых, просто закрыть глаза.
К полуночи к бомбежке подключились машины посерьезнее — «Р-5». Они уже несли более тяжелые бомбы и вели прицельный огонь из пулеметов по любым признакам активности в японском тылу.
Я получал донесения от наших передовых наблюдателей:
— Противник в панике, мечется по территории котла! Не может организовать отпор!
Под утро, когда первые лучи солнца осветили дымное небо над Халхин-Голом, ко мне поступило новое донесение. Командир одной из наших частей на линии окружения докладывал:
— Японцы выбросили белый флаг! Группа офицеров просит переговоров!
Ультиматум подействовал. Деморализованные непрерывной ночной бомбежкой, без сна и надежды на помощь, они были готовы сложить оружие. Теперь и корреспондента «Красной звезды» можно засылать. Да и самому не мешает прокатиться до передовой.
Я посмотрел на карту. Котел еще не был ликвидирован, но его участь была предрешена. «Ночные ласточки» сделали свое дело — они сломили не укрепления, а дух противника. И это стоило куда меньше крови, чем штурм.
— Товарищ, комдив! — обратился ко мне Воротников. — К вам Ортенберг из редакции.
— Просите.
Адъютант посторонился и в штабную палатку вошел человек в форме с петлицами техника-интенданта 1-го ранга. Почему-то военным корреспондентами присваивались интендантские звания.
— Техник-интендант первого ранга Ортенберг явился по заданию редакции, товарищ комдив!
— Как вас зовут, товарищ корреспондент?
— Давид Иосифович, товарищ комдив! — откликнулся он. — Разрешите доложить обстановку в редакции.
— Докладывайте, Давид Иосифович.
Я жестом предложил Ортенбергу сесть на табурет. Кивнул Мише, чтобы сбегал за чаем. Тот побежал исполнять, а я уселся напротив корреспондента, приготовившись слушать. Редактор «Героической красноармейской» выглядел усталым, но бодрым.
— Мы обосновались в пятнадцати километрах севернее, на зеленой поляне. Назвали это место «Городок 'Героической». Четыре монгольских юрты и госпитальная палатка под типографию.
Я хмыкнул:
— В голой степи ваши белые юрты — хорошая мишень для японской авиации. Надеюсь, зенитки прикрывают?
— Совершенно верно. И сетями маскируем. Но главное — люди. У нас собрался уникальный коллектив. — Он достал блокнот. — Молодые ребята из армейской газеты — Певзнер, Трояновский, Ломазов. И московские писатели — Ставский, Славин, Симонов, Лапин…
— Симонов? — переспросил я. — Тот, кто стихи пишет?
— Он самый. Все они, за исключением Ставского и Славина, в интендантских званиях. Петлицы зеленые, писатели над этим подтрунивают, вспоминая слова Суворова о коорыстолюбивых интендантах, но в душе, конечно, хотели бы комиссарских петлиц.
Я слушал, попивая чай из жестяной кружки. Армейская пресса… В Афгане я к ней относился с прохладцей, особенно — когда в стране грянула перестройка, но здесь понимал — ее роль иная. Она должна была поднимать дух бойцов и командиров, сплачивать их.
— Расскажите о них подробнее, — попросил я. — Как работают в боевых условиях?
— По-разному, но все — достойно. Кружков, например, попал с бронемашиной в малозаметное проволочное заграждение под огнем. Шутя рассказывает, как им пришлось «ногтями и зубами» перекусывать проволоку. Славин… — Ортенберг улыбнулся, — их «эмку» японский бомбардировщик гонял по степи. Чудом нашли щель на одного бойца — вчетвером в нее втиснулись. Машину, конечно, разбомбили. Шли потом пешком.
— А Розенфельд? — вдруг спросил я, вспомнив фамилию из одного донесения о работе корреспондентов на передовой.
Ортенберг удивился моей осведомленности.
— С Розенфельдом забавный случай вышел. У реки их застали бомбардировщики — нырнул в воду и просидел там полдня. Вылез мокрый, но довольный — от жары спасся.
Я усмехнулся. Люди привыкали к войне, находили в ней повод для шуток, хотя, конечно, когда за твоей машиной гоняется японский истребитель, тут точно не до смеха.
— Самый храбрый у нас — Ставский, — продолжал Ортенберг. — У того, кажется, и инстинкта самосохранения нет. Всех новичков он выводит «на смотрины» — знакомит с передовой. А вот про Темина… — он замялся.
— Что с Теминым?
— Нашелся кто-то, кто упрекнул его в «трусости и дезертирстве», а это неправда. Я его к себе забрал.
— На каком основании? — я нахмурился.
Я вспомнил, что некий Темин был хорошим фронтовым фотокором. Во время Великой Отечественной, с Юго-Западного фронта он самовольно улетел в Иран, когда наши войска туда вошли. Добыл уникальные снимки. Редактор счел это нарушением устава.
Ортенберг достал из планшета фотографию и положил передо мной.
— Посмотрите, Георгий Константинович.
На снимке — монгольская степь, изрытая воронками. Два бойца — один идет в полный рост, другой согнулся в три погибели, видать, получив ранение в живот. На постановочный снимок точно не похоже.
— Темин сделал этот кадр под огнем, — подтвердил Ортенберг. — Чтобы так снять, нужно было забыть о собственной безопасности. Трус на такое не способен.