Страница 32 из 2802
Я бросил трубку и снова подошел к карте. План давал первую трещину. Теперь все зависело от стойкости Яковлева и от эффективности нашей авиации. Я приказал держать на связи северную группу Афанасьева. К счастью, там пока все шло по плану, его части успешно вклинивались в оборону противника.
Прошло еще полчаса. Напряжение на КП достигло пика. Входили противоречивые донесения. Где-то мы прорывались, где-то японцы ожесточенно контратаковали. И тут ко мне подошел Конев. Его лицо было мрачным.
— Георгий Константинович, перехватили радиограмму. Японский командир группы на южном фасе запрашивает разрешение на отход. Он докладывает, что его позиции уничтожаются штурмовой авиацией.
Я выдохнул. Значит, Смушкевич справляется. Значит, у Яковлева появился шанс.
— Передайте Яковлеву, — повернулся я к связисту, — прорыв любой ценой! Ввести второй эшелон!
И едва я отдал приказ, как ситуация осложнилась в другом месте. С севера поступило донесение, что японцы предприняли мощную контратаку силами своих танков, пытаясь отсечь и окружить передовые части Афанасьева.
Час от часу не легче. Клещи, которые мы пытались наложить на противника, теперь сами оказались под угрозой. Японское командование явно не теряло управление и грамотно реагировало на наши удары.
Я замер, прислушиваясь к грохоту разрывов, доносившихся с двух направлений сразу. План, такой красивый на карте, трещал по швам в суровой реальности боя. Теперь все решали воля, стойкость и умение командиров импровизировать.
А также — моя способность управлять этим хаосом. Я посмотрел на часы. С начала наступления прошел всего час. А до победы было еще ой как далеко. И цена ее с каждой минутой росла.
Дайрен, конспиративная квартира
Капитан Юсио Танака, он же Кэндзи Ито, смотрел в окно на грязный переулок. Там шел дождь, оскальзываясь в грязи, рикши тащили свои тележки. В руке Танака комкал листок с последней шифровкой, которую ему поручили проверить.
Это был приказ командования 23-й пехотной дивизии о переброске резервного полка на южный участок фронта. Туда, где, по данным русских, должно было начаться их главное наступление.
Пальцы бывшего летчика дрожали. Он знал, что это ловушка. Что основные силы РККА сосредоточены на севере. Отправить этот полк на юг — значит подписать ему смертный приговор. Он видел лица этих солдат — молодых, наивных крестьянских парней, которых война занесла в эту негостеприимную степь.
«Ты спасаешь жизни, Юсио», — снова прозвучал в голове голос «доктора Фукуды».
Он взял карандаш. Его долг, его присяга императору, требовали от него одного — немедленно уничтожить эту шифровку и сообщить о ней своему настоящему командованию, но его новая, еще не окрепшая совесть нашептывала другое.
Танака сделал глубокий вдох и аккуратно, с предельной точностью, скопировал шифрограмму. Затем он взял второй, чистый лист и нанес на него несколько едва заметных точек рядом с цифрами — условный знак, означавший «дезинформация, не соответствует действительности». Русские дешифровальщики поймут. А японцы… японцы решат, что их код по-прежнему надежен.
Он закончил работу и откинулся на стуле, чувствуя себя грязным и опустошенным. Он только что совершил акт государственной измены. Предал своих товарищей, но разве его командование не предало их первым, бросив в мясорубку из-за собственной глупости и самонадеянности?
Дверь открылась без стука. Вошел Виктор. Его взгляд сразу упал на два листка на столе.
— Готово?
— Да, — коротко кивнул Танака, отдавая ему оба листка. — Предупреждение передано.
Связной бегло взглянул на листок с точками, и на его лице мелькнуло что-то вроде уважения.
— Хорошая работа. Это спасет много жизней. Возможно, даже жизнь кому-то из твоих бывших однополчан.
Танака ничего не ответил. Он смотрел в окно, где начинался рассвет. Там, на западе, в сотнях километров, уже гремела канонада. Он знал это. И знал, что его решение, его маленькая точка на бумаге, сейчас влияет на ход того сражения. Он был больше не пешкой. Он стал игроком. И от этого осознания ему было не по себе.
Виктор, словно читая его мысли, положил руку ему на плечо. На этот раз жест был не формальным, а почти отеческим.
— Первый раз — самый тяжелый. Потом станет легче. Ты выбрал сторону жизни, капитан. В этой войне нет более честного выбора.
Однако Танака не верил, что ему когда-нибудь станет легче. С ним навсегда останется привкус предательства и тяжесть знаний, которые он нес. Он был сломанным инструментом в чужой игре, и единственное, что ему оставалось — это надеяться, что эта игра в конце концов положит конец бойне. И что его собственная жертва — жертва его чести — была не напрасна.
КП 1-й армейской группы, полдень 20 августа
Штабная землянка гудела, как растревоженный улей. Воздух был спертым, пропитанным запахом пота, пыли и крепкого табака. Связисты кричали в телефоны, командиры из оперативного отдела сдвигали и раздвигали флажки на карте, отражая стремительно менявшуюся обстановку.
Я стоял в центре этого хаоса, стараясь сохранять внешнее спокойствие. Первые донесения были обнадеживающими: на северном участке группа Афанасьева, ломая ожесточенное сопротивление, углубилась в оборону противника на четыре— пять километров. Однако на юге ситуация оставалась критической. Танки Яковлева, даже при поддержке авиации Смушкевича, все еще не могли прорвать японскую оборону. Они увязли в бою, неся потери.
— Яковлев докладывает: «Продвижения нет. Противник контратакует при поддержке танков. Несу тяжелые потери», — доложил мне начальник связи, его голос срывался от напряжения.
Я чувствовал, как по мне бьют. Весь мой замысел, весь план двойного охвата, мог рухнуть из-за одного упрямого узла сопротивления на юге. Если «клещи» не сомкнутся, японское командование получит возможность маневрировать резервами и методично перемалывать наши вклинившиеся части.
Я подошел к карте. Синяя стрела южной группы упиралась в густую сеть красных линий — укрепленные позиции японцев.
— Кущев! — крикнул я. — Какие резервы у нас остались на этом направлении?
— Только один стрелковый полк, товарищ комдив! Вот только — это последнее, что у нас есть!
Ввод последнего резерва — это риск. Страшный риск, но иного выхода не было.