Страница 266 из 2802
— Разведывательные данные, которые поступили к нам в последние сорок восемь часов из нескольких независимых, высоконадежных источников, включая агента в люфтваффе, а также анализ результатов радиоперехвата указывают на то, что окончательная дата начала военных действий против СССР намечена немецким командованием на 22 июня. Приказ о переходе на повышенную готовность должен быть отдан войскам в ближайшие недели.
Фитин не сказал «подтверждают слова товарища Жукова». Он просто констатировал факт, но его слова вызвали должный эффект. Сталин перестал расхаживать. Замер у стола, уставившись на Фитина, потом медленно перевел взгляд на меня.
— Двадцать второе июня… — тихо проговорил он, словно пробуя дату на вкус. — И вы, товарищ Жуков, предлагаете… подождать? Принять удар на себя?
— Я предлагаю встретить его в полной готовности на заранее подготовленных рубежах, — твердо сказал я. — Свести на нет фактор их тактической внезапности. Пусть они наступают на наши подготовленные позиции, а не мы лезем в их толком не разведанную оборону. Первые их атаки захлебнутся. А когда мир увидит, что Гитлер вероломно напал на нас, вот тогда мы обрушим на него все наши силы, уже как жертва агрессии, ведущая справедливую освободительную войну. Мы выиграем не пятнадцать квадратных километров чужой территории, товарищ Сталин, мы выиграем войну.
Наступила долгая, тяжелая пауза. Вождь снова начал медленно расхаживать, его взгляд был прикован к полу. Берия что-то быстро записывал в блокнот. Тимошенко смотрел на карту. По лицу его было видно, что полковдец борется в нем с государственным служащим.
— Ваш план опережающего удара, — наконец сказал Сталин, не глядя на меня, — мы пока откладываем, но не отменяем. Приказываю, привести войска прикрытия в полную боевую готовность. Сделать это следует скрытно, во избежание провокаций. Ждать. И если двадцать второго июня… — он резко оборвал себя, подойдя к окну. — Если двадцать второго они действительно решатся напасть на нас, тогда действовать по плану обороны и контрудара. Однако помните, товарищ Жуков, если они не ударят двадцать второго, вся ответственность за срыв мобилизационных мероприятий и возможную дезорганизацию в войсках ляжет на вас. И за упущенную стратегическую инициативу — тоже.
Я выдержал его взгляд.
— Понимаю, товарищ Сталин. В таком случае, прошу принять следующие меры.
Вождь кивнул, подтверждая, что готов меня выслушать, хотя другие участники совещания, за исключением начальника разведки и наркомвоенмора в буквальном смысле выпучили на меня глаза. В них читалось: «Он еще смеет что-то требовать!»
— Во-первых, эвакуировать из зоны предполагаемых боевых действий все предприятия, имеющие оборонное значение. Во-вторых, весь урожай озимых и других культур, который удасться собрать до двадцать второго июня немедленно вывезти в глубь страны. Туда же заблаговременно перегнать молочный, мясной и другой скот. В-третьих, вывезти основную денежную массу и уж конечно архивы партийных, комсомольских и хозяйственных организаций. Не говоря уже об архивах НКВД и государственной безопасности. В-четвертых, очень хорошо было бы эвакуировать членов семей военослужащих, партийных и хозяйственных работников, а также людей из тех категорий населения, которых немецкие фашисты, на оккупированных ими территориях, подвергают жесточайшим репрессиям. В-пятых, вывезти или спрятать культурно-художественные ценности, все то, что враг может разграбить или уничтожить.
— А вы не находите, товарищ Жуков, что обещая нанести немцам массированный контрудар, одновременно распространяете пораженческие настроения? — с ядовитой усмешкой осведомился наркомвнудел.
— Нет, товарищ Берия, я предлагаю разумные меры, которые нам сберегут миллионы не только государственных средств, но и человеческих жизней, — ответил я.
— Товарищ Жуков совершенно прав, — негромко произнес вождь.
Москва, квартира на улице Грановского
Машина остановилась у подъезда. Я вошел в дом, пропахший жареной капустой, табаком и всем тем, чем должно пахнуть в мирной жизни, которой здесь, за толстыми стенами, еще не коснулось предгрозовое напряжение. Охрана, свои ребята из комендатуры, молча отдали честь.
Дверь открыла Александра Диевна. Жена. Не бросилась на шею, не заплакала. Стояла на пороге, в простом домашнем платье, и смотрела мне в лицо внимательно, оценивающе, как смотрят на человека, вернувшегося из дальней командировки, из которой не все возвращаются.
— Здравствуй, Георгий, — сказала она.
— Здравствуй, Шура, — кивнул я, переступая порог.
Из гостиной выскочили девочки. Старшая, Эра, двенадцати лет, на полдороги остановилась, стараясь казаться взрослой и сдержанной. Младшая, Элла, семи лет, повисла на моей шее, хотя и смотрела круглыми, испуганно-любопытными глазами.
Я снял фуражку, положил ее на комод.
— Ну что, — обратился я к ним, стараясь, чтобы голос не звучал как на плацу. — Как учеба? Не бездельничаете?
Эра, выдержав паузу, как полагается по уставу, отчеканила:
— Учусь хорошо, папа. По русскому и математике «отлично».
— Это правильно, — одобрил я. — Математика — царица наук. И логику развивает. Пригодится.
Потом перевел взгляд на младшую.
— А ты?
Элла, вместо ответа, спросила свое, самое важное:
— Пап, а почему мы уехали из Киева? Аня осталась, и ее кошка Мурка… А у нас тут во дворе никого нет.
Вопрос был детским и по-взрослому точным. Почему уехали? Потому что за тобой могли прийти другие люди, дочка. Потому что за твоим отцом охотились и продолжают охотиться злые дяди. Понятно, что вслух я этого не сказал.
— Так надо было, — коротко ответил я. — Здесь хорошая школа. И двор — тоже. Думаю, что ты уже освоилась. Это очень важно, уметь осваиваться.
Александра Диевна принялась накрывать на стол. Движения ее были отработанными до жеста. Она не спрашивала ни о здоровье, ни о работе. Она знала, что можно будет сказать, скажу сам. Остальное — это не ее дело. Она была женой военного.
Мы сели за стол. Пирог с капустой был по-домашнему вкусным. Чай крепким, горячим. Разговор не клеился. Ярасспрашивал про быт, про новую квартиру, про соседей. Отвечали скупо. Радость встречи омрачалась привычкой к разлуке.
— Ты надолго в Москву? — спросила жена.
— Нет. Утром улечу обратно.
— Нас с собой не возьмешь?