Страница 265 из 2802
— Хорошо, — наконец выдохнул Гитлер. — Продолжайте. И все-таки будьте готовы в любой момент перейти к «Плану Б». Если этот генерал заподозрит неладное или если игра перестанет быть полезной, то… Не мне вам говорить, что следует сделать.
— Группа ликвидации наготове, мой фюрер, — отчеканил гауптшарфюрер. — Он жив только до тех пор, пока полезен.
— Отлично, — Гитлер снова повернулся к карте, его лицо озарилось внутренним видением. — Пусть русский генерал строит свои планы. Пусть даже правильно угадывает некоторые из наших. Через несколько недель это не будет иметь никакого значения. Его знания, его догадки, даже его хитрость — все это сгорит в огне нашего первого, сокрушительного удара. А его «вербовка» станет для нас последним, ироничным подтверждением морального разложения большевистской верхушки. Можете идти, гауптшарфюрер.
Скорцени щелкнул каблуками, выкрикнул «Хайль!» и вышел. В бетонном коридоре он позволил себе скупо улыбнуться. Фюрер был доволен. Игра шла идеально. Он, Скорцени, провернул операцию, которая была тоньше и умнее, чем тупое убийство.
Заставить противника работать на Германию, помимо его воли — это ли не высший пилотаж? И лучшей проверкой успеха станет день, когда прогнозы завербованного Жукова о наступлении под Дубно сбудутся самым кровавым образом.
Да и сам генерал, блестяще проявивший себя в боях с желторожими и медлительными финнами, окажется бессилен что-либо изменить, запертый в своей «больничной» клетке, опутанный проводами чужих подслушивающих устройств.
Кремль. Кабинет Сталина. Конец апреля 1941 года
За длинным столом, накрытом зеленым сукном сидели люди, от которых зависела судьба государства. Хозяин кабинета в своей излюбленной манере медленно расхаживал по ковровой дорожке за спинами сидящих.
Берии, в пенсне которого отражался свет лампы. Молотова, непроницаемого, как скала. Тимошенко, мрачного и сосредоточенного. Наркома ВМФ Кузнецова, всем обликом выражавший готовность к чему угодно. Фитина, начальник разведки, который выглядел так, будто не спал неделю.
И меня, совсем не казавшегося больным. Сейчас было не до этих игрищ. Меня срочно вызвали из Киева. И я считал, что это знак судьбы. Наконец-то, я скажу вождям все, что я думаю о подготовке к предстоящей войне.
План опережающего удара по войскам вермахта, сосредоточенным у наших границ, ударными темпами составленный моим штабом, лежал на отдельном столике, чтобы с ним могли ознакомиться все присутствующие.
Сталин остановился, оперся руками о спинку своего кресла.
— Товарищ Жуков представил план упреждающих действий, — начал он и его голос звучал настолько тихо, что заставлял вслушиваться в каждый звук. — План смелый. Рассчитан на внезапность и решительность. Товарищ Тимошенко в целом его поддерживает. Вопрос в сроках и политических последствиях. Давайте выслушаем разработчика. Вам слово, товарищ Жуков.
Я поднялся. Обвел взглядом присутствующих. По их лицам было видно, что они ждут, что я начну защищать план, отстаивая роль каждого подразделения и соединения в решении, предусмотренных им оперативно-тактических задач. Вот только я заговорил о другом.
— Товарищ Сталин, товарищи участники совещания. Согласно директиве народного комиссариата обороны, силами штаба Киевского особого военного округа, план опережающего нападения был составлен. Войска могут быть приведены в готовность к его выполнению в указанные сроки. Однако я вынужден выступить против его реализации, по крайней мере, в ближайшее время.
Присутствующие переглянулись. Берия чуть приподнял бровь. Тимошенко смотрел на меня, явно не понимая, о чем я толкую. Молотов покачал головой. Фитин, едва заметно, но одобрительно кивнул. Кузнецов даже улыбнулся. Осталось дождаться реакции вождя.
— Против? — переспросил тот, и в его глазах мелькнула искра холодного интереса. — Вы же сами его разрабатывали.
— Разрабатывал, как крайний, вынужденный вариант. Как ответ на неминуемое нападение, которое должно состояться в ближайшие месяцы, но если мы ударим первыми сейчас, мы проиграем, еще не начав.
— Поясните, товарищ Жуков.
— Если мы это сделаем, то станем агрессором в глазах всего мира. Англия и США, которые сейчас видят в Гитлере главного врага, немедленно развернут свою пропаганду против нас. Ленд-лиз будет заморожен. Мы останемся один на один с объединенной экономической и пропагандистской машиной всего капиталистического мира. Наша освободительная миссия превратится в глазах их народов в захватническую войну. Мы потеряем моральное право, а за ним рухнет и внутренняя убежденность наших же людей. Красноармеец пойдет в бой не защитником Родины, а агрессором. Это другая психология, к которой мы не готовы.
— Вы говорите о пропаганде, когда речь идет о выживании государства, — сухо вставил Молотов.
— Речь идет не только о пропаганде, Вячеслав Михайлович. Речь идет о стратегическом положении, — парировал я. — Мы получим всего один тактический выигрыш, внезапность. Однако стратегически загоним себя в ловушку. Нам нужен не просто военный успех. Нам нужна возможность сплотить против Гитлера всех. А для этого он должен быть тем, кто первым перейдет границу. Он должен быть разоблачен перед миром как вероломный агрессор.
Я обвел взглядом присутствующих и произнес то, что не было написано ни в одной разведсводке, но что я чувствовал кожей, анализируя немецкую тактику и логику. Да и просто знал из предыдущей версии истории.
— Они ударят летом, на рассвете, чтобы использовать весь длинный световой день, чтобы их авиация могла сделать максимальное количество вылетов. Самый длинный день в году — это двадцать второе июня. А ночь с двадцать первого на двадцать второе самая короткая. Идеальное время для начала «блицкрига». Я убежден, что они выберут именно эту дату.
В комнате стало тихо настолько, что слышался треск в электролампочке. Все взгляды переместились на Павла Михайловича Фитина, молодого, но уже проявившего себя начальника внешней разведки. Он поднял голову и заговорил, глядя только на Сталина: