Отголоски

о бетонный пол не вернул меня к реальности. Напиток зашипел и брызнул во все стороны из треснувшей жестянки, и я быстро выпихнул ее ногой из гаража на траву. Я сделал шаг назад, пытаясь переварить эту информацию. Мне было трудно в это поверить. На самом деле мне даже стало дурно. Неужели в моей семье нет ни одного мужчины, который не был бы каким-то психопатом-убийцей?!

— Хейден, — позвал папа, ставя пиво на верстак и наклоняясь вперед. Он уперся локтями в колени, требуя моего внимания. — Посмотри на меня.

Вот только мне не хотелось. Меня тошнило.

— Хейден! — резко прикрикнул он, слегка повысив голос.

Поневоле я сделал то, что он просил. Но я продолжал усердно работать над тем, чтобы выровнять дыхание, надеясь, что он просто издевается надо мной, поддразнивает, как делал всегда.

— Я не горжусь этим. Лишить кого-то жизни — это не то, от чего можно просто отмахнуться и пойти дальше. Это остается с тобой, въедается как мазут, и это, блять, никогда не отмыть. Я помню лицо каждого человека, которого убил — кого-то до той войны, кого-то во время нее… но ни одного после. И я бы сделал все это снова, потому что делал это ради нашей семьи.

— Не прикрывайся нами! — огрызнулся я на него, мой шок теперь перерасал в ярость.

— Это не прикрытие! — глаза папы округлились, он выглядел искренне потрясенным моим упреком. — Ты правда думаешь, что мне это нравилось? Что я делал это, потому что так было проще? Нет, я делал это, потому что у меня не было другого выбора. Я сделал это, чтобы освободить это место от зла, которое втаптывало город в грязь больше десяти лет. Я сделал это, потому что хотел, чтобы твоя мать жила свободно, чтобы у нее на спине не висела мишень. Я сделал это ради того, чтобы ты мог вернуться домой и познакомиться со своим дедушкой, чтобы у тебя осталась хоть какая-то частичка мужчины, которого ты…

Он осекся, плотно сжав губы, и я увидел, как заблестели его глаза. Он покачал головой, тяжело сглотнул и продолжил уже более мягким тоном:

— Я всегда любил тебя как родного сына, Хейден. И я знаю, что кое-кто другой так и не получил шанса узнать тебя, стать для тебя тем отцом, которого ты заслуживаешь. Но его больше нет, и я не хотел, чтобы ты лишился и этого. Ни в одном куске того дерьма, через которое мы все прошли, нет твоей вины. Это даже не его вина. Это были Безликие… это их вина. И я хотел, чтобы они заплатили за все, что сотворили с твоей матерью, с тобой, со мной… — Он слегка вздрогнул, покачал головой, яростно вытер глаза и снова уставился на деревья. — Мы с отцом не ладили, Хейден. Он хотел для меня той жизни, против которой я боролся годами. Мы расстались на плохой ноте, и я так и не успел восстановить этот мост, потому что те люди убили его. Я не хотел, чтобы ты тоже потерял свой мост, если бы что-то случилось с твоим дедушкой…

За порогом гаража опускалась ночь, воздух наполнялся стрекотом сверчков и кваканьем лягушек, а в кустах на опушке леса я мог разглядеть светлячков, мелькавших среди недавно распустившейся листвы. Из дома теплое сияние кухонных окон разливалось по темной лужайке, и я мог видеть своих сестер, устроившихся на диване у столовой. По телевизору шло какое-то реалити-шоу, которое они обе смотрели с религиозным постоянством. Мама, вероятно, была наверху, все еще укладывая Маверика.

— Я сделал то, что должен был сделать, — продолжил папа, — чтобы обеспечить безопасность для всех. Но после этого я не хотел иметь ничего общего с той жизнью. Когда мне предложили стать президентом «Потерянных душ», я отказался. — Я уставился на него в изумлении, услышав это. Я всегда знал дедушку как Президента. Насколько все было бы иначе, если бы папа принял эту роль? Я даже представить себе не мог. — Твоя мать никогда не хотела такой жизни, малыш, и я тоже. Очень долгое время я был заперт в ней, думая, что никогда не выберусь. Но когда Эшленд вернули, это стало моим шансом, и я не колебался. Есть причина, по которой мое дорожное имя было Ловкач, когда я был в «Пиках».

— Ловкач? — я вымученно рассмеялся. Папа никогда не говорил о своей байкерской жизни. Я понятия не имел, что у него вообще было дорожное имя.

Уголок папиного рта слегка приподнялся, и он кивнул.

— Ага. Ловкач. Всегда находил способы увильнуть от собраний или обязанностей. Я никогда не проявлял интереса к клубным делам. Мне нравились байки, но не нравилась эта жизнь. В детстве она отняла у меня так много, что у меня не было к ней ни любви, ни уважения.

Я помедлил, прежде чем вернуться к своему табурету, тяжело опустился на него и переварил все, что мне только что рассказали.

— Значит… ты получил шрам на той войне?

Он кивнул.

— Я сражался вместе с твоим дедушкой, рядом со мной были двое оставшихся членов «Пик»… Таз и Скотти. Мы пытались зажать в угол Безликих и их лидера, ублюдка по имени Картье, когда нас троих окружили эти твари. Я пытался прорваться, потому что Картье пустился в бега. Один из наших союзников погнался за ним в одиночку, и я отчаянно пытался пробиться на помощь. Я рубился с одним, когда его приятель исподтишка нанес мне удар и полоснул мачете по голове. Единственная причина, по которой он не покалечил меня сильнее, заключалась в том, что… потому что… — Его голос перехватило, и он снова плотно сжал губы.

— Я не хотел байкерской жизни, малыш, — повторил он, — но это не значит, что они были плохими парнями. По крайней мере, не «Пики». Они были преданными, и Таз был одним из лучших. Скотти тоже. Но с Тазом я был ближе, понимаешь, он был мне скорее как младший брат. Он увидел, что происходит, понял, что это наш лучший шанс, и вмешался, чтобы дать мне возможность вырваться.

Слеза наконец покатилась по испещренному морщинами лицу папы, но он не стал ее вытирать. Вместо этого он взял свое пиво, перевернул бутылку и вытянул руку так, чтобы алкоголь вылился на землю и траву прямо за дверью, а затем швырнул пустую бутылку через весь гараж — она идеально приземлилась точно в бак для переработки. Тяжело вздохнув, он прислонился к верстаку и уставился в потолок.

— Я нашел его позже, его и Скотти, на том самом месте, где мы отбивались в последний раз. Они погибли вместе, пожертвовав собой, чтобы у меня появился шанс прорваться туда и, блять, покончить со всем этим дерьмом.

Я смотрел на своего отца, видя сторону его личности, которую никогда не знал.

Папа всегда был кремнем. Не думаю, что когда-либо видел его плачущим до этого момента, прямо как дедушку. Теперь я понимаю, что он просто справлялся со своим грузом прошлого, со своей травмой совсем иначе, чем мама. И иначе, чем я. Но ему тоже было больно.