Отголоски

— Сколько времени у тебя ушло на то, чтобы приучиться к горшку, Хейден? Четыре года? — рассмеялся он. — И почему же так… ты ведь боялся «монстра, который пьет твою пи-пи», верно? Ты нормально перенесешь биотуалеты на фестивале? Что подумает твоя хорошенькая девочка, когда увидит темное пятно у тебя на штанах, если ты не сможешь дотерпеть, а?

Да, мне чертовски повезло.

Этим же вечером, чуть позже, когда дедушка ушел, а мама укладывала Маверика спать, мы с папой отправились в гараж, чтобы вместе повозиться с нашими байками. Он включил плейлист, и пространство заполнил голос Боба Дилана, певшего о том, как убежище между ним и его возлюбленной медленно рушится от времени. Как бы грустно это ни звучало, сама песня прекрасна, а папа всегда питал слабость к красивым акустическим мелодиям.

Некоторое время мы работали в уютной тишине, хотя изредка он напевал себе под нос запоминающийся куплет-другой. В этом и заключалась прелесть времени, проведенного с отцом; нам не нужно было заполнять тишину бесконечной болтовней, как это делали мои сестры. Было здорово просто находиться в компании друг друга и в то же время наслаждаться покоем.

Я часто поглядывал на него, замечая, что серебро в его золотистых волосах в последнее время стало более заметным, словно средний возраст начинал настигать его. Шрам на щеке был не так бросок — только когда он улыбался и гусиные лапки у внешних уголков глаз натягивали кожу. Я помню, как в детстве спросил его, откуда взялся этот шрам, и он ответил что-то о том, что оказался не в том месте и не в то время. Я был совсем маленьким, когда спрашивал, и с тех пор об этом не задумывался.

— Я знаю, что чертовски хорош собой, парень, но я женат, — сказал он, полируя черный корпус своего байка. Его ледяные голубые глаза блеснули в мою сторону, и он подмигнул.

Я усмехнулся и закатил глаза, пробормотав под нос:

— Знаешь, я слышал, что скромность — весьма привлекательное качество в человеке.

— Да, но я никогда не говорил, что я скромный. К тому же у меня уже есть девчонка, так что мне незачем волноваться о том, что думают другие.

— Боже правый, — рассмеялся я и покачал головой, на мгновение позабыв о работе. Я поднялся, чтобы размяться, моя спина слегка хрустнула, после чего я опустился на один из табуретов, расставленных у верстаков. Папа тоже поднялся, хотя его суставы прозвучали куда более скрипуче, чем мои. Я заметил, как он едва заметно поморщился, на несколько секунд упершись руками в колени, чтобы зафиксировать тело, прежде чем выпрямиться во весь рост.

— Старик, — буркнул я под нос, ухмыляясь, когда он показал мне средний палец за спиной, направляясь к холодильнику в углу, чтобы взять себе пива.

— Это просто означает, что я как красное вино, которое с годами становится только лучше. — Он швырнул мне банку газировки, но я не стал ее открывать, так как уже неоднократно попадался на его уловки в прошлом: стоило открыть жестянку, как я оказывался с ног до головы покрыт липким шипящим напитком. Папа обожал розыгрыши, и его взболтанные банки с газировкой были классикой.

Вместо этого я постучал по крышке, давая пене осесть, пока он садился рядом со мной на второй табурет. Тяжело вздохнув, он пробормотал:

— Но вообще, кажется, я старею для всего этого дерьма, — словно вдруг осознал, что, возможно, в моих словах есть доля правды.

Мысль о том, что папа слишком стар для чего-либо, стала для меня шоком. Мне никогда раньше не приходило в голову, что он может быть кем-то, кроме Супермена. Он всегда был подтянутым, здоровым, сильным… фигурой, которой мог восхищаться любой сын. Но теперь на его лице и руках проступили морщины, которых я раньше по-настоящему не замечал, и вид того, как он двигается чуть более скованно, заставил меня мгновенно пожалеть о своих поддразниваниях. Он целыми днями пропадал, согнувшись над двигателями машин и байков, тяжело работая. Сколько еще он сможет это делать?

— Так что заставило тебя так пристально меня разглядывать? Завидуешь моей неотразимости? — спросил он, сделав глоток пива и одарив меня своей фирменной кривоватой усмешкой.

Я пожал плечами, все еще давая своей газировке отстояться, и уставился в пол.

— Наверное, мне просто стало интересно…

— Что интересно?

Я снова пожал плечами. Действительно ли я хотел поднимать эту тему сегодня вечером? Но после всего, что я подслушал сегодня, вопросы, о которых я давно забыл или даже не задумывался, не давали мне покоя. Я взглянул на него. Папа смотрел куда-то в сторону деревьев, и это облегчало задачу — было бы труднее, если бы он смотрел прямо на меня.

— Как ты получил этот шрам?

Папа никак не отреагировал, разве что прикусил изнутри щеку. Он молчал, позволяя моему вопросу повиснуть в воздухе, чтобы обдумать его. Я ждал, зная, что он не торопится, подбирая правильные слова. Наконец он сделал еще один глоток пива и, не глядя на меня, заговорил с мягкой твердостью, какой я давно от него не слышал.

— Ты знаешь, что «Потерянные души» сражались за этот город… что его отобрали у той банды преступников, когда ты был еще ребенком…

Да, я помнил. Именно поэтому мы вернулись сюда, уехав из Флориды. Когда-то Эшленд был относительно безопасным местом для жизни, пока… пока все не изменилось. Я подумал о дедушке и маме, об их разговоре о Безликих… Шей О’Хара… и о таинственном «нем».

— Когда я говорю, что «Потерянные души» отобрали его, я имею в виду, что они убивали ради этого.

Я слегка захлопал глазами, услышав это, но в то же время это не стало для меня сюрпризом. Конечно, именно так все и произошло. Я читал о том, что дедушка и мой биологический отец творили для «Кельтских Зверей». Но в то же время до сих пор было больно думать о дедушке как об убийце.

—

Я

убивал ради этого, — наконец прошептал папа, делая долгий глоток из бутылки.

Это

. Это меня потрясло.

Папа

убивал людей? Этот мужчина, который использовал любую возможность, чтобы взять мою мать за руку? Который укрывал меня одеялом по ночам или спал рядом со мной в детстве, когда я боялся монстров? Тот самый, который носил моих сестер на плечах, когда мы все вместе отправлялись на то, что он называл «семейным днем веселья»?

Он

убивал людей?

Его взгляд переместился на меня, выражение лица было мрачным и напряженным.

— Я сражался вместе с твоим дедушкой во время той войны. Я убивал, и я не жалею об этом, малыш.

Я не понимал, что выронил банку, пока громкий

стук