Отголоски

— Это я оставил Тео те шрамы. Я не помню точно, что произошло. Все было как в тумане, словно смутный сон, который я не могу вспомнить. Я помню только крики, то, как люди хватали меня, как меня оттаскивали от него. После того дня все начали меня бояться, и я обернул это себе на пользу. Они все думали, что я превратился в своего отца, психопата-безумца, способного на все, и я носил это как броню, чтобы защитить себя. Но с годами мне начинает казаться, что какая-то часть меня очень на него похожа, и это то, что я всегда в себе ненавидел. — он поднял свободную руку и грубо потер глаза, скрывая от меня свои слезы, словно боялся, что я осужу его, если увижу, как он плачет. Я провела большим пальцем по его ладони, желая, чтобы он так не думал. — Моя мама, правда, всегда пыталась убедить меня, что мой отец не был абсолютным злом. Она рассказывала мне истории о том, как они росли вместе, о счастливых моментах, которые она помнит и ценит, но мне трудно в них поверить. Она была жертвой его насилия. Наверняка ей просто, блядь… не знаю… промыли мозги или типа того? Стокгольмский синдром. — Он снова яростно смахнул слезы, сильно шмыгая носом и избегая моего взгляда.

— А что именно она тебе рассказывала? — спросила я через минуту, когда он немного взял под контроль свое дыхание.

Он замолчал, вероятно, пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть какую-то хорошую деталь.

— Она рассказывала мне о том, как он носил ее на плечах, когда она была маленькой девочкой. Что он позволял ей вплетать цветы в его волосы, даже при своих друзьях.

Я слегка хихикнула на это, наслаждаясь мысленной картиной, пока представляла маленькую версию его мамы, возлагающую корону на голову безликого мужчины, поскольку понятия не имела, как на самом деле выглядел его отец.

— Иногда по ночам, когда ей снился кошмар, он приносил гитару в ее комнату и играл для нее, пока она снова не засыпала. — Хейден играет на гитаре. Что-то прекрасное, что объединяет его и человека, на которого он так боится быть похожим. Я снова сжимаю его руку, ожидая продолжения. — Она говорила, что по пятничным вечерам они играли в настольные игры и вместе смотрели фильмы. Что он всегда старался находить для нее время. Она рассказывала, что… — он слегка бездыханно усмехнулся, думая об этом воспоминании, — Несколько раз он даже разрешал ей красить ему ногти на ногах, но потом ходил в носках, даже летом, чтобы спрятать их от друзей, пока лак не облупился. А через пару недель разрешал ей сделать это снова. — я ухмыльнулась при этой мысли, снова представив Хейдена, только теперь щеголяющего с ярко-розовым лаком на ногтях. — Она говорила, что он оберегал ее, что, несмотря на его внутренних демонов, в нем была часть, которая любила так сильно, что это ослепляло всех вокруг. — Его голос был тихим, когда он произносил это, мягким, словно, возможно, что-то в этих словах внезапно обрело для него иной смысл, чем прежде.

Очень медленно он повернулся, чтобы посмотреть на меня, под его глазами был виден блеск от слез, которые он пытался скрыть. Я придвинулась к нему чуть ближе, опустив голову на руку, и продолжила гладить его ладонь большим пальцем.

— Твой отец похож на многих людей, — сказала я наконец, обдумывая все, что он мне рассказал. — Я всегда твердо верила, что люди не бывают изначально хорошими или плохими, они лишь сочетают в себе разные оттенки того и другого. Каждому бывает больно; у каждого своя история. — я подумала о своей матери и о словах, которые Хейден сказал мне только вчера вечером. — Похоже, у твоего отца жизнь была более мрачной, чем у других, но это не значит, что он был абсолютно плохим. Я полагаю, в детстве его жизнь сильно отличалась от твоей, верно?

Взгляд Хейдена самую малость расфокусировался, прежде чем он кивнул.

— Вот именно. И Хейден? Все это, все, что ты рассказал мне о нем, хорошее и плохое… это был его собственный выбор. Его ошибки и его моменты искренности. То, что он совершил, не имеет к тебе никакого отношения. Мы — это не наши родители. Ты сам по себе личность, и тебе нечего стыдиться. Тео и его друзья? Они, блядь, довели тебя. Довели тебя до предела, и ты сорвался. Знаешь что? Я бы, наверное, тоже сорвалась. Как и многие другие. Но они никогда об этом не узнают, потому что им, скорее всего, никогда не придется пройти через то, через что прошел ты. Неведение — это роскошь, которой наделены многие люди. Но это не делает их правыми, а тебя виноватым.

Хейден наблюдал за тем, как я говорю, его взгляд перебегал с одного моего глаза на другой, после чего скользнул вниз к моим губам и снова вернулся наверх. Я видела, как его лицо расслабляется от моих слов, а хватка на моей руке становится крепче, словно он испытал облегчение от того, что я не сбегаю от него без оглядки. Теперь я подкатилась еще ближе, пока моя нога не прижалась к его боку; наши головы были так близко, что почти соприкасались.

— Не бойся того, откуда ты родом, Хейден. Я знаю, что сказать это проще, чем сделать. Поверь мне, я знаю. Но посмотри, как далеко мы продвинулись. — я слегка улыбнулась на это, думая о том, что нахожусь здесь с ним в этот миг, и обо всем, что привело к этому. — Я предлагаю взять всю ту боль, что мы вынесли, все то дерьмо, что в нас швыряли, и распрощаться с этим. Я не хочу оглядываться на все, через что прошла, позволяя этому разрушить все прямо сейчас. Я устала от этого. Я так, блядь, устала бояться, чувствовать себя никем. Я знаю, это будет непросто, но к черту все, я хочу попробовать. А ты нет?

Уголок губы Хейдена самую малость приподнялся — фирменная черта, которую он разделял со своим папой, человеком, который вырастил его и любил все эти годы, — и я почувствовала, как моя собственная улыбка становится шире при виде этого.

— Хочу. Правда хочу, — прошептал он.

— Тогда давай сделаем это. Вместе.

— Вместе. — Хейден отпустил мою руку лишь для того, чтобы потянуться чуть выше нее и что-то сорвать. В следующий миг я почувствовала, как он заправляет ромашку мне за ухо, убирая волосы с моего лица, после чего наклоняется, чтобы поцеловать меня.