Отголоски

Я заметил ее: она сидела на корточках в углу, скрестив руки на груди, с ее лица сошли все краски, так что она походила на призрак.

— Мэдди? О боже. Мэдди? — я бросился к ней, совершенно забыв о камере и выронив ее, потянулся к ней. Вот только, к моему ужасу, она выставила руку, не давая мне сократить дистанцию. — Мэдди, прости, я не хотел кричать. Я… я… — я пытался придумать причину, оправдание тому, почему я так отреагировал. Как я мог назвать ей истинную причину, не напугав ее еще сильнее? — Прости меня!

— Все… все в порядке, Хейден, — прошептала она, втянув сквозь губы один долгий глубокий вдох, задержала его и медленно выдохнула. — Все в порядке…

— Очевидно, это не так, иначе ты бы не была в таком состоянии, — сказал я, желая вернуть все назад. Чтобы она подпустила меня к себе, и я мог попытаться загладить свою вину перед ней. — Я не хотел кричать, просто… это моя проблема, и я просто так отреагировал.

— А это моя. Я просто пытаюсь не позволить ей разрушить меня.

Я пристально смотрел на нее, пока она продолжала медленно вдыхать и выдыхать, но заметил, что ее ноги слегка дрожат, словно сидеть на этих глубоких корточках становилось для нее все более трудной задачей.

— Мэдди, не посидишь со мной на полу? — спросил я и опустился перед ней на колени, надеясь, что она увидит: я не такой, как остальные из ее прошлого.

Мэдди какое-то мгновение смотрела на меня, пока я глядел на нее снизу вверх, умоляя своим взглядом поверить мне и простить. Она слегка повела подбородком, изображая подобие кивка, и тоже села на пол. Мы сидели лицом к другу, и я поймал себя на том, что дышу в унисон с ней; мы не соприкасались, но наблюдали друг за другом, пока проходили через то, что было ей необходимо, чтобы сохранить равновесие. Спустя минуту она позволила своим рукам расслабиться и, к моему удивлению, потянулась ко мне. Ее руки искали мои, и я с готовностью протянул их, чтобы она могла взять; ее пальцы переплелись с моими, а ее взгляд ни на миг не отрывался от моего. Она продолжала дышать медленно и размеренно еще несколько минут, прежде чем напряжение в ее руках спало.

— Ты в порядке? — нерешительно спросил я.

Медленно она кивнула и закрыла глаза, словно ей требовалось мгновение, чтобы окончательно убедиться в этом.

— Да, просто… это просто послужило для меня триггером.

— Воспоминание?

Она кивнула еще раз.

Осознание того, что я непреднамеренно заставил ее вспомнить нечто, загнавшее ее в такую спираль, вызвало у меня отвращение к самому себе. Мне придется поработать над тем, как я реагирую в свои собственные моменты паники, чтобы ненароком не причинить ей боль.

— Вокруг моей мамы было много жестоких людей. Людей, которых она приводила в наш дом, к себе, ко мне… — тихо сказала она, все еще не открывая глаз. — Мужчины, которые причиняли ей боль, которые использовали ее и которым было глубоко насрать, что я всего лишь ребенок, что я понятия не имею, что на самом деле происходит. Поэтому, когда я тянулась к ним, желая поиграть или просто желая внимания, любви, чего угодно, а они в ответ кричали, орали или проявляли жестокость, я в конце концов поняла, что я не нужна им. Я научилась прятаться. Сворачиваться калачиком и надеяться остаться незамеченной, потому что именно этого они и хотели. Я была обузой. Я стояла на пути к тому, чего они хотели… к моей матери. — Мэдди медленно открыла глаза, и омут ее карих глаз уставился прямо мне в душу.

Я не понимал, что дрожу, пока она рассказывала мне это, до тех пор, пока она снова мягко не сжала мои руки. Мне стало тошно, когда она приоткрыла эту маленькую завесу над своей жизнью и тем, каким было ее взросление. Это заставило меня ценить гораздо сильнее то, что у меня было, от чего я отталкивался в собственной семье, и испытывать боль за все то, чего она была лишена.

— Моя мать предпочитала мне столько всего другого, — сказала она, ее голос слегка сорвался при упоминании мамы. — Можно подумать, что если тебя так долго игнорируют, кричат на тебя и забрасывают, у тебя выработается иммунитет к этому. И, возможно, со временем становится легче, но это всегда будет в какой-то степени ранить.

— Наркотики? — спросил я, сопоставив факты.

Она кивнула.

— Это, а еще она была должна кучу денег людям. Эти две вещи вместе взятые сделали ее невероятно параноидальной, поэтому мы часто переезжали, вот так и оказались здесь. Но когда мы добрались до Эшленда, у нее случился публичный срыв, и кто-то вызвал социальные службы. Сейчас она находится в центре психического здоровья.

Маленькая слезинка скатилась по ее щеке, и мое сердце, блядь, разлетелось вдребезги.

— Мэдди. — я самую малость наклонился вперед, стараясь не вторгаться в ее пространство, но в то же время требуя ее полного внимания. Ее взгляд настороженно метнулся к моему, словно она боялась того, что я скажу. — Твоя мать любила тебя, — сказал я ей, думая о своей собственной маме и обо всем том дерьме, через которое она прошла. Обо всех тех разах, когда у нее случался срыв, когда она приходила в ужас или выглядела такой, блядь, сломленной. Теперь я понимал, что она всегда давала ясно понять, как сильно любит меня. — Она абсолютно точно тебя любила. Но она потерялась в чем-то более сильном, чем она сама, и это лишило ее голоса и способности показать тебе, насколько сильно.

Ее глаза начали блестеть, а губы плотно сжались, пока я говорил; ее подбородок едва заметно подрагивал, но я продолжал, потому что ей необходимо было это услышать.

— Ты была жертвой тех решений, которые она принимала, и она тоже. Те люди? Те мужчины, которые крутились рядом? Они не были достойны тебя. Они не заслуживали ни тебя, ни ее. Они воспользовались вами обеими. Они куски дерьма, которые заслуживают гнить в аду за то, что совершили, потому что я могу тебе пообещать: вы были не единственными, с кем они так поступали. Вас не выбирали специально. Ты была случайной свидетельницей, кем-то невинным, кто запутался в паутине их дерьма. Ты не сделала ничего, чтобы заслужить хоть каплю того дерьма, что выпало на твою долю. Ты понимаешь меня?

При этих словах она опустила глаза, уставившись на наши колени, словно слышать это было слишком болезненно для нее. Я не собирался позволялять ей не слушать. Отпустив одну из ее рук, я обхватил ладонью ее щеку; мой большой палец смахнул одну из слезинок, катившихся по ее лицу, заставляя ее посмотреть на меня.

— Ты понимаешь?