Отголоски

Она слегка кивнула, но это все равно было «да», и я с благодарностью опустился на землю примерно в десяти футах от нее, помня о той дистанции, которую она установила между нами в театре. Сегодня она уже подходила ко мне так близко, вот только прямо сейчас ей было больно. Страшно. Мне нужно было быть осторожным. Долгое время мы ничего не говорили, но это не было тем неловким молчанием, которое возникает с некоторыми людьми, когда они начинают нервничать и тарахтеть без умолку, лишь бы заполнить пустоту. С Мэдди мне было просто приятно сидеть с ней в тишине на этой поляне, пока все еще светило солнце, вокруг нас пели птицы, в безопасности и одиночестве в нашем маленьком мире.

Мне это нравится.

Наш маленький мир…

Однако когда я покосился на нее, ее тревога явно начала разыгрываться снова, судя по тому, как она слегка раскачивалась взад и вперед, все еще цепляясь за своего мишку, и я поймал себя на том, что вспоминаю мамины срывы тогда, когда я был ребенком. Какой напуганной она становилась, какой совершенно обезумевшей от горя и безутешной она казалась. Это так сильно пугало меня тогда. Помню, как однажды я протянул к ней руку, но в тот миг, когда она посмотрела мне в лицо и наши глаза встретились, она съежилась и разрыдалась. Мне казалось, что я сделал что-то не так, что я был плохим и что именно из-за меня она плачет. Мне потребовалось много времени, чтобы перешагнуть через эти эмоции.

— У моей мамы бывали панические атаки, когда я был младше, — резко сказал я. Мэдди взглянула в мою сторону, ее карие глаза смотрели сквозь пряди растрепанных волос, спадавших на лицо. Я сидел так удобно, как только мог — уперев стопы в землю, подняв колени и положив на них локти, внимательно наблюдая за ней и стараясь говорить как можно спокойнее.

— Правда? — тихо спросила Мэдди, нахмурив брови.

Я кивнул, немного поерзав на месте, пытаясь устроиться поудобнее.

— Да, часто. Происходило что-то вроде… не знаю… песня зазвучит по магнитофону или проедут определенные мотоциклы. Она сжималась, закрывала уши руками, зажмуривала глаза и начинала плакать. — я сжал губы, изучая землю вокруг себя. Воспоминания все еще были болезненными. Я не упомянул, что иногда… иногда… это было из-за того, что я сказал. — Меня всегда пугало, когда она становилась такой. Я думал, что она сломалась или типа того.

— Что выводило ее из этого состояния? — голос Мэдди был шепотом, едва достаточно громким, чтобы я мог услышать.

Уголки моего рта слегка приподнялись, когда я представил своего отца с его светлыми волосами с серебристой прядью и глуповатой ухмылкой.

— Мой папа.

Она помедлила мгновение, прежде чем спросить:

— И что он делал?

— Я не помню точно, но он опускался на землю вместе с ней, шептал ей что-то и обнимал. Через некоторое время он звал меня, чтобы я обнял ее, и после этого она медленно выбиралась из того, что спровоцировало ее тревогу. — я тяжело вздохнул, вспоминая, как наблюдал за тем, как он возвращал ее к нам, словно это не стоило ему никаких усилий. В то время как я, казалось, всегда только делал хуже. — Он — ее человек, тот, кто знает ее лучше всех. Тот, на кого она полагается. — я взглянул на красивую девушку, сидящую со мной, чувствуя, как сжимается мое сердце. — Иногда это все, что нам нужно. Просто один человек, который нас понимает.

Ее блестящие глаза уставились в мои, и на мгновение мне показалось, что из меня начисто вышибло дух. Сидя среди молодых папоротников, пока хрупкие лучи света сияли вокруг нее, пробиваясь сквозь кроны деревьев над головой и падая на смесь темных и светлых прядей в ее волосах, я понял, что не хочу ничего больше, кроме как быть

ее

человеком.

— Значит, он помог ей? — спросила она, и выражение ее лица было таким невинным и доверчивым — я не привык видеть такое у других, когда они смотрели на меня. Боль, которую я испытывал от знания того, что я не был маминым человеком и не мог помочь ей, внезапно исчезла. Впервые за долгое время я почувствовал, что выбираюсь из своей темной ямы и снова стою на твердой земле, словно для меня все-таки есть надежда. И все это пришло от взгляда, которым эта девушка одаривала меня сейчас. Я не должен был быть маминым человеком. Я был ее.

Я кивнул.

— Она уже не тот человек, каким была раньше. Сейчас она счастливее. Время от времени у нее бывают такие моменты, но я думаю, это нормально. Она способна выбираться из этого быстрее и с большим контролем, чем когда я был ребенком. — я подумал, что, может быть, это из-за того, что я отдалился от своей семьи за последние несколько лет, держась на дистанции. Я полагал, что именно по этой причине ей стало намного лучше. Но может быть… может быть, была другая причина? Может быть, это было просто… время.

Я видел, что мое подтверждение, казалось, одновременно и успокоило, и расстроило ее. Будь тем, кто ей нужен, Хейден,

напомнил я себе.

Не будь эгоистом с ней.

Вдалеке громкое карканье отвлекло меня, и скорее по привычке, чем из-за чего-либо еще, я пробормотал:

— Плохая ворона. — мне хотелось рассмеяться над этой глупой семейной поговоркой, но мое замечание вернуло ее ко мне. Видя улыбку Мэдди, мне уже было глубоко наплевать, насколько нелепо я себя чувствовал, повторяя слова своих родителей.

— Хейден, — ее голос был приглушенным, шепот настолько тихий, что если бы на нашей маленькой полянке и так не было тихо как в могиле, я бы, возможно, ее не услышал. Пока я наблюдал, она опустила голову, ее щеки порозовели, пока она сидела там, а ее лицо исказилось, словно ей было больно. Она начала дрожать, ее дыхание стало частым и паническим, и она крепко зажмурила глаза, будто боролась со своими собственными демонами в голове, совсем как я. Обеспокоенный ее внезапной переменой, я заставил себя оставаться на месте, гадая, что же я сделал, чтобы все так просрать.

— Мэдди?

Обними ее. Просто схвати ее и обними, Хейден.

Она быстро покачала головой, слегка покачиваясь. Я поднялся на ноги и медленно двинулся в ее сторону, на каждом шагу ожидая возможную мину.

Не напугай ее. Не напугай ее, пожалуйста…