Отголоски

— Ты просто неудачник, Мазерс. Никто не хочет видеть тебя здесь, — сказал Тео, ухмыляясь как напыщенный мудак, каким он и был. — Ты никому не нужен. Никто бы не скучал по тебе, если бы мы заставили тебя исчезнуть. Так что, на самом деле, мы бы оказали миру услугу. Ты пришел из дерьма, так что мы отправляем тебя обратно. — его бледные глаза скользнули к Спенсеру, и он кивнул.

Рука мучительно сильно схватила волосы на моем затылке так крепко, что я почувствовал, как несколько прядей вырвались, и меня швырнули вниз, прямо в холодную, грязную, водянистую жижу. Несмотря на то, что я пинался и боролся, изо всех сил пытаясь удержать дыхание, я не мог найти способа вырваться.

Убей их, Хейден

, кричал голос.

Убей их нахрен!

Я слышал, как остальные подбадривали и смеялись; некоторые даже повторяли слова Тео, пока я давился грязью. Было даже несколько резких ударов ногами мне в бока, что только выбивало еще больше воздуха из моих легких. Кое-кто, очевидно, почувствовал себя достаточно смелым, чтобы напасть на того, кто полностью находился в их власти. Их слова звенели у меня в ушах, когда я почувствовал, как мир вокруг меня начал вращаться, словно я проваливался в кошмар.

— Умри, неудачник!

— Гребаный урод…

— Хейден — псих, прямо как его трахающий сестру папаша!

— ... толкай сильнее, Спенсер! Убей этот мусор!

Я кричал, мои ноги брыкались, и хотя мои глаза были закрыты, я все еще видел вспышки света за своими веками. Подобно всем предыдущим разам, когда я продолжал молиться, чтобы она появилась снова. Ангел, которая вмешалась однажды до этого, таинственным образом вернувшись, как и раньше. Ее лицо поблекло за эти годы, моя память была не в состоянии удержать ее образ воедино. Хотя чувство, которое я испытывал, когда она заступилась за меня, когда никто другой этого не сделал, всегда сильно горело в моем сознании.

Мне хотелось, чтобы она вернулась, чтобы я мог поблагодарить ее; из-за того чувства, которое я испытывал, когда она так нежно держала меня за руку, я наконец почувствовал себя... замеченным.

Только ее здесь не было, и теперь я мог расслышать, как Джейс Фогерти радостно кричит что-то неразборчивое, пока я дрыгал ногами, почти уверенный, что вот-вот потеряю сознание. Так и было. Головокружение было непреодолимым, мои руки и лицо немели, и последнее, что я мог слышать, был их смех. Их жестокие, восторженные крики звенели в моих ушах, когда мир вокруг меня начал угасать, пока, наконец, все не потемнело.

Я думал, что умер. Было холодно, тускло и тихо. Я лежал на животе, опустив голову набок в жижу. Не было ни криков, ни насмешек, ни садистского смеха. На мгновение я понадеялся, что, возможно, меня снова спасли, что она вернулась, и я смогу, наконец, еще раз взглянуть на лицо единственного человека здесь, кто проявил ко мне хоть какое-то сострадание. Но когда я вдохнул прохладный воздух — этот звук был прерывистым и хриплым, пока я кашлял и делал следующий вдох, — я огляделся вокруг только для того, чтобы обнаружить себя в одиночестве. Медленно я поднял голову, хотя не чувствовал, что у меня есть силы или желание подниматься из грязи и воды. Как я мог пойти домой и позволить матери увидеть меня таким? Или отцу? Моим младшим сестрам? Я не мог.

Мир вокруг меня начал расплываться от слез, и я поймал себя на том, что смотрю на что-то белое среди коричневой, мертвой земли. Я сильно зажмурился, проясняя зрение, чтобы увидеть, что цветущая ромашка находилась всего в нескольких футах передо мной, прорастая сквозь желтую траву и грязь. Она стояла в одиночестве, создание хрупкой красоты, и я подумал о своей матери и ромашках, которые она так любила. Тех самых, что она сажала на его могиле…

Я ничего не мог с собой поделать.

Я почувствовал, как подступают слезы, несмотря на то, как сильно я старался их сдержать. Внезапно я почувствовал себя так, словно прорвало плотину и меня захлестнул стыд. Какая польза от рыданий? Это ничего бы не изменило. Но я ничего не мог с собой поделать. На мгновение я пожалел, что не проснулся…

Я дал волю чувствам. Рыдая в грязь, я думал о том, как ненавижу свою жизнь, ненавижу то, откуда я родом, желая, чтобы ничего этого никогда не происходило. Я не хочу быть похожим на него, подумал я.

Шмыгая носом, я медленно поднялся на колени, морщась от боли из-за того, что кто-то сильно наступил мне на середину спины, помогая Спенсеру в его попытке утопить меня, и снова посмотрел на маргаритку. Мне хотелось раздавить ее, вырвать из земли и разорвать на куски. Если это был знак от него, то мне он был не нужен. Пошел он на хрен! Посмотрите, к чему привело меня то, что я сын Шея О'Хара!

Стоя там на коленях в грязи, я почувствовал, как на меня опускается такая тяжесть, что на минуту я задумался о том, чтобы просто лечь обратно в грязь. Что, если я просто сдамся… прямо здесь, прямо сейчас? Что, если я уйду в лес и никогда больше не выйду? Что, если я пойду в тот парк в Шервуде, сяду на скамейку, закрою глаза и больше никогда их не открою? Мои пальцы вздрогнули при мысли о том, чтобы покончить со всем этим. Была бы смерть лучше этого? Было бы небытие тем покоем, которого я хотел? Откуда мне знать?

Сильно кашляя, капля крови упала из моего носа в грязь, и я неохотно заставил себя встать. Я прогнал эти темные мысли из своей головы, вместо этого переключив внимание на оценку повреждений. Осторожно я прикоснулся к своему носу, слегка проверяя его, но я не думал, что он сломан. Просто в крови. Я не мог пойти домой, только не тогда, когда там моя семья. Я не хотел возвращаться в школу и представать перед сверстниками в таком виде. Было только одно место, куда я мог пойти.

Дедушка Джей…

— Хейден! — у дедушки отвисла челюсть при виде меня, стоящего на его пороге, покрытого грязью, с беспорядком на голове и сочащейся из носа кровью. Я прогулял оставшуюся часть школьного дня и пошел прямо к его дому, маленькому трейлеру на старом участке земли, которым он владел целую вечность. Старая хижина, которая была у него здесь, сгорела давным-давно. Все было расчищено, и на ее место привезли двухсекционный трейлер. Я пришел сюда в надежде, что он дома, а не в клубе. К моему облегчению, его черный «Харлей» был припаркован на его каменистой подъездной дорожке.

— Привет, дедуль, — пробормотал я, прижимая подол рубашки к носу. — Можно войти?

Он отступил в сторону, его глаза были широко раскрыты от шока, рот приоткрыт, а на щеках проступил румянец. Он был в ярости.

— Какого хрена произошло, пацан? Ты с велика свалился или типа того?