Отголоски

Когда я уже подумал, что она вообще не войдёт, её пальцы поймали дверь прямо перед тем, как та окончательно захлопнулась, и она заглянула внутрь через щель. Это выглядело почти мило — как испуганный оленёнок: невинная, красивая и при этом любопытная.

Она глубоко вдохнула и открыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Рюкзак всё ещё был прижат к груди, а её взгляд почти сразу нашёл меня. Я стоял сбоку, далеко за пределами её обязательной трёхметровой дистанции, и она снова глубоко вдохнула, будто убеждая саму себя, что находится в безопасности.

Она в безопасности,

— подумал я.

Театр был устроен в три яруса сидений, все под углом к сцене внизу, а к платформе наверху, где стояла она, вели четыре прохода. Я же спустился по одному из проходов к тёмной сцене, достал камеру из рюкзака и позволил сумке с глухим стуком упасть на пол. После этого я начал фотографировать пространство вокруг, надеясь, что, если буду делать вид, будто игнорирую её, она немного расслабится.

С каких пор меня вообще волнует, расслаблен кто-то рядом со мной или нет? — подумал я, но тут же отогнал эту мысль, осторожно наблюдая за ней краем глаза. Она спустилась по ступеням и остановилась примерно на середине одного из проходов, с восхищением оглядывая зал, будто никогда раньше не видела театра. Для школьного — этот был вполне нормальным. Кресла были обиты тёмно-красной тканью, проходы застелены королевско-синим ковролином, а по боковым стенам тянулись золотистые лампы. Но те театры, куда мама водила меня в Эшленде, были куда роскошнее.

Никто из нас не разговаривал, пока я медленно ходил по сцене, делая вид, будто исследую помещение, хотя бывал здесь уже много раз. Я просто хочу, чтобы она хоть немного ослабила защиту и может, если я буду выглядеть безразличным, ей станет спокойнее. И снова — почему меня вообще это волновало? Но тишина между нами была… комфортной. Я ненавидел бессмысленную болтовню. А это… было спокойно.

Я даже не заметил, что перестал двигаться, пока не поймал её взгляд на себе и не понял, что всё это время пялился на неё.

— Тут… красиво, — неловко сказала она, слегка переступив с ноги на ногу.

— Нормально, — пробормотал я и неохотно отвернулся, делая снимок секции С, а затем повернулся к секции В, чтобы снять и её. Когда я снова посмотрел на неё, я поднял камеру, собираясь сделать снимок, но остановился.

— Если не хочешь попасть на фото, советую отойти.

Но она не отошла. Не знаю почему, но она осталась стоять на месте, глядя в мою сторону, и её нервозность изменилась. Я видел это в её глазах. Страх медленно уходил, уступая место любопытству и интересу. Поэтому я навёл фокус и щёлкнул снимок, а потом отвернулся и попятился к первому ряду кресел, чтобы сфотографировать сцену. Она была не приподнята, как в театре Эшленда, а находилась на одном уровне с полом, и зрители смотрели на неё сверху вниз. Это напоминало мне фотографии Колизея; только вместо полного круга сцена занимала примерно треть пространства.

Она наблюдала за мной, пока я ходил по залу, поднимался по одному проходу, чтобы сделать снимок сцены сверху, а потом спускался и поднимался по другому. И почему-то осознание того, что она смотрит на меня, было… волнующим, и от этой мысли сердце начинало биться чуть быстрее. Я начал двигаться осторожнее, будто старался выглядеть так, словно мне всё равно, хотя с каждой секундой становилось всё очевиднее — мне не всё равно. Мне было очень даже не всё равно. Каждый раз, проходя мимо неё, я следил, чтобы не пересечь ту границу, которую она между нами установила; специально спускался на несколько ступеней ниже, чтобы не пройти слишком близко, несмотря на то как сильно мне этого хотелось. Я сжимал камеру, чтобы не потянуться к ней рукой.

— То есть… мы просто будем ходить на спектакли и фотографировать для городской газеты? — неуверенно спросила она, пока я поднимался по дальней лестнице на самый верх, чтобы ещё раз окинуть взглядом зал.

Она опустила сумку на одно из кресел и достала свою камеру, неуверенно вертя её в руках, а потом, повторяя за мной, начала делать снимки сцены с того места, где стояла.

— Не для школьной, а для городской, да, — сказал я достаточно громко, чтобы она услышала, и поднял камеру, делая снимок всего зала так, чтобы она обязательно попала в кадр. — Всё будет довольно просто. Никто в школе всё равно не читает местную газету, так что если наши фотки выйдут дерьмовыми, никто даже не заметит.

— Мисс Миллс заметит, — задумчиво сказала она, делая несколько осторожных шагов ближе к сцене.

— Ну да, но… — я пожал плечами и сделал ещё один снимок, спускаясь вниз. — Её достаточно легко перетянуть на свою сторону. И вообще, уже сам факт, что мы записались, почти гарантирует нам зачёт, так что это не такая уж проблема.

Я знал, что отлично работаю с камерой, так что даже если фотографии Мэдди окажутся ужасными, мои всё равно вытянут нас. А если нет — я достаточно хорошо знал мисс Миллс. Она обожала волонтёров. Нам вообще не о чем было переживать.

— Она кажется хорошей, — осторожно сказала Мэдди, медленно разворачиваясь посреди чёрного пола сцены.

Пол скрипел у неё под ногами — неудобно для постановок, но у школы просто не было денег это исправить.

Увидев её стоящей на сцене, как она оглядывает зал, я остановился и начал наблюдать, как её защита постепенно исчезает, а яркие глаза с восхищением скользят по занавесу и пустым креслам. Я не смог удержаться. Когда она резко повернулась в мою сторону, туда, где я стоял среди рядов, я сделал ещё один снимок — вспышка озарила её лицо.

Она чуть улыбнулась и часто заморгала, пытаясь вернуть зрению чёткость, хотя меня разочаровало, когда она всё же шагнула назад, будто ожидала, что я наброшусь на неё, пока она на секунду потеряла бдительность.

— Что думаешь?

Я позволил камере повиснуть на шее и прошёл через ряды, остановившись ближе к центру у задней стены. Разговаривать с кем-то из учеников этой школы было странно. Так долго я молчал в этих коридорах и классах, говоря только тогда, когда ко мне обращались учителя. И эти изменения…ощущались приятно. Когда я представлял разговор с любым другим учеником этого места, меня тут же передёргивало и тогда до меня дошло. Дело было не в том, что мне приятно разговаривать с кем-то вообще… мне было приятно разговаривать именно с ней.