Отголоски

Его внимание вернулось ко мне, он удивленно вскинул бровь.

— Это еще, блять, за что?

— За… все это. За то, что я снова притащил это дерьмо в нашу жизнь…

— Нет, парень. Нет! Это не твоя вина. Я встречал таких подонков, как этот ублюдок Эбер. Все всегда начинается с малого, с обычных издевательств и тому подобного. Но со временем это может нарастать и нарастать, пока не станет опасным, по мере того как они погружаются все глубже в помойную яму своего разума.

Он говорил напряженно, выглядя измотанным и усталым, когда взял динамометрический ключ и повернулся обратно к двигателю крузера.

— Если ты не дашь отпор, рано или поздно они сделают что-то, после чего уже не смогут вернуться назад, и все, что они сделают, — это оставят за собой след из разрушений. Меньше всего я хочу, чтобы кто-то из нашей семьи попал под перекрестный огонь. Это касается и твоей Мэдди.

Он кивнул мне, чтобы я снова взял фонарик.

Чувствуя, как гора свалилась с моих плеч, я послушался, временно отложив в сторону свои переживания по поводу этой ситуации. То, что мой отец, а вскоре и мой дедушка были на моей стороне, заставляло меня чувствовать себя менее одиноким и более смелым перед возможным новым столкновением с Тео.

Оставалось надеяться, что до этого не дойдет.

Два дня, на которые Мэдди отстранили от занятий, по сути, считались учебными днями для выпускного класса, так что от меня вообще не требовалось присутствия в школе. Нам дали время на подготовку к выпускным экзаменам, и в понедельник и вторник утром я забирал Мэдди из Дома Феникса и привозил к себе, где мы проводили весь день за кухонным столом, готовясь к первому из наших тестов. Я бы предпочел, чтобы мы занимались у меня в комнате, но мама сразу же воспротивилась, бормоча себе под нос о том, что не хочет становиться бабушкой в ее возрасте.

Честно говоря, после того как я обладал Мэдди один раз, потребность снова быть с ней сводила меня с ума. Это было все, о чем я мог думать. Я думал, что эта тяга утихнет после первого раза, но я жестоко ошибался. Когда мы сидели за кухонным столом, склонившись над книгами, каждое ее движение отвлекало и завораживало меня. Стоило ей заправить прядь волос за ухо или переменить позу на стуле, я тут же смотрел в ее сторону и пропадал на несколько минут, наблюдая за ней. Только когда она ловила мой взгляд, хихикала или тянулась, чтобы щелкнуть меня по кончику носа, я приходил в себя и вспоминал, что мне нужно беспокоиться об экзамене.

Мама подавала нам обед или закуски, чтобы поддерживать нашу мотивацию, а когда днем мы делали перерыв, они с Мэдди подолгу задерживались на кухне, попивая чай. В оба эти дня мама даже учила ее кое-что печь. В один день — овсяные маффины с шоколадной крошкой, в другой — печенье сморс. Мэдди отлично с этим справлялась, искренне улыбаясь и прислушиваясь, когда моя мать делилась с ней маленькими секретами и хитростями, которыми обзавелась за эти годы. Видеть, как она сближается с моей мамой, на самом деле делало меня счастливее, чем я ожидал. Я думал о тех обрывках информации, которые Мэдди рассказывала мне о своей настоящей матери, и сам сопоставил многое из ее детства. Похоже, детство у нее практически отсутствовало. Если она хотела семью, я был более чем счастлив сделать ее частью своей.

Но несмотря на эти, казалось бы, мирные пару дней, на задворках сознания я постоянно думал о Тео и его жажде мести. Папа первым же делом в понедельник утром запрыгнул на свой мотоцикл, поцеловал маму и бросил что-то о том, что ему нужно ненадолго заскочить в клуб Потерянных душ. Хотя мама и выглядела озадаченной, она не стала засыпать его вопросами. Вероятно, это произошло позже ночью, когда он вернулся и они смогли поговорить наедине, но я понятия не имею. Я даже не был уверен, рассказал ли он ей о том, что случилось на фестивале. Она никак себя не выдавала.

Я проводил собственное расследование, листая социальные сети в попытках разузнать, что Тео и Спенсер говорят о субботнем вечере. Главная сука вселенной, Айла, пыталась вызвать к себе сочувствие из-за того, что я сделал с ее лицом, выкладывая селфи, которые, как я видел, были тщательно отредактированы, чтобы выставить напоказ синяки и отметины, в то время как остальная часть ее лица была зафотошоплена и закрашена до невозможности. Там были десятки комментариев и лайков, где все молились о ее выздоровлении, бла-бла-бла… но она не проронила ни слова о Тео или Спенсере.

Парни, с другой стороны, полностью затихли. Никто не говорил ни слова. Было такое чувство, будто никто вообще об этом не знал, и, возможно, так оно и было. Мне было интересно, неужели их эго настолько уязвлено, что они даже не могут придумать какую-нибудь сопливую историю о том, как их разукрасили. Но никто не упоминал ни Мэдди, ни меня, ни единым шепотом. И что касается того, чтобы Даниэль Эбер вмешался и обвинил меня в избиении его сына, то ничего не произошло. Никакие копы не появлялись у нашей двери, и в сети не было абсолютно никаких улик.

У меня не было другого выбора, кроме как вести себя тихо, учиться и надеяться, что мой папа и дедушка готовят какой-то план. Теперь все, о чем мне действительно приходилось беспокоиться, — это как удержать свой член в штанах, потому что каждое движение Мэдди сводило меня, блять, с ума. Каждую ночь мне только и оставалось, что до исступления дрочить, с отчаянием воскрешая в памяти нашу общую ночь снова и снова.

Мне нужно было почувствовать ее, снова попробовать ее на вкус, нужно было, чтобы она сжимала меня, стоня мне на ухо тем сексуальным голосом, который ввергал меня в состояние чертова безумия. Я видел, что она тоже начинает испытывать фрустрацию, внимательно изучая ее поведение. Ее щеки вспыхивали, стоило мне прикоснуться к ней, или она облизывала губы, сжимая ноги под кухонным столом, пока мы пытались сосредоточиться. Но мама этого не допускала, и любая попытка подняться наверх ради уединения тут же ею пресекалась. Стоило нам с Мэдди дойти примерно до середины лестницы, как мама возвращалась с улицы и звала меня вниз, чтобы я присмотрел за Мавериком или выполнил какое-нибудь ее поручение. Или однажды она даже попросила Мэдди последить за печеньем, которое они пекли, чтобы сама она могла заняться садом. Все это были невинные просьбы, вещи, о которых она могла бы попросить в любом случае, но я знал свою мать — она вела себя расчетливо и конкретно обламывала мне кайф.