Отголоски

Тео был, блядь, сумасшедшим. Это было единственным объяснением его попытки напасть на нас с Мэдди на фестивале. Все, что он говорил, то, насколько близко он подошел к тому, чтобы действительно серьезно покалечить кого-то из нас, — все это тревожило меня так сильно, что я все воскресенье размышлял, что, блять, мне делать. Его обида и злость из-за того, что произошло между нами, полыхали так свежо, словно все случилось только вчера. То есть я все понимал. Я знатно отделал его. Но этого бы не произошло, если бы он сам не налетел на меня. Он этого не понимал. Как бы мне ни хотелось просто зарыть голову в песок и не связываться с этим, воспоминание о том, как Спенсер уносил Мэдди, жгло мне душу. Не говоря уже о том, что у них кто-то следил за Эмили. Что если я промолчу, а они сделают свой ход через несколько недель?

В конце концов, как бы мне ни хотелось помалкивать, я знал, что самым умным решением будет рассказать отцу и дедушке. Матери я не скажу ни слова, так как воспоминание о разочаровании, которое я вызвал у нее в прошлый раз, когда у меня была стычка с Тео, заставляло мой желудок сжиматься от стыда. Я никогда больше не хотел видеть такое выражение на ее лице.

— Что это, блять, такое?

Мы с папой были в гараже, пока мама возилась дома, готовясь укладывать Маверика спать. Когда я оторвал взгляд от двигателя, над которым мы с ним работали для одного из его клиентов, я наткнулся на его острый голубой взгляд, прикованный к моей шее, и понял, что он заметил синяки. На мне была фланелевая рубашка с воротником — не мой привычный стиль, но я одолжил ее в папином шкафу в надежде, что высокий воротник скроет темные отметины, которые проявились и потемнели в течение дня.

— Я знаю, что это, сука, точно не засосы. Я знаю, как выглядят засосы. Так что происходит?

Он продолжил настаивать, видя мое молчание.

Сжав губы, я избегал его взгляда, пока светил ему фонариком под капот старого «Пи-Ти Крузера». Как эта штука вообще все еще ездила, было выше моего понимания, а проблема крылась глубоко в двигателе, к которому было чертовски трудно подобраться, но папа был полон решимости помочь владельцу.

— Вчера вечером произошел инцидент…

— Что это, блять, значит? Какой еще «инцидент»?

Он резко оборвал меня, выпрямившись и уперев руки в бока, его привычный непринужденный тон мгновенно изменился.

Тяжело вздохнув, я тоже выпрямился и отложил фонарик, чтобы повернуться к нему лицом.

— Просто чтобы ты знал: не я это начал, ладно?

— Начал что именно?

Хотя внешне он оставался спокойным, я видел тень вокруг его глаз, когда он стал пристальнее вглядываться в синяки на моей шее.

— Что, блять, произошло, Хейден? Кто это с тобой сделал?

— Это был Тео Эбер.

Я увидел, как это имя отозвалось в его голове, и линия его рта сжалась. Его щеки слегка покраснели, пока он боролся за сохранение того хладнокровного контроля, которым был знаменит.

— Продолжай, — сказал он, скрестив руки на груди и ожидая рассказа.

И я рассказал ему. Я объяснил, как он и Спенсер зажали нас с Мэдди в лабиринте, как они утверждали, будто кто-то следит за Эмили снаружи, и все, что Тео говорил мне, пока пытался задушить меня на полу. Я рассказал ему все… кроме Джереми. Я обещал ему, что ничего не скажу о его причастности, и я был его должником, поэтому я выставил все так, будто нам с Мэдди удалось дать отпор и освободиться самим.

К тому времени, как я закончил, лицо папы было таким красным и так исказилось от ярости, что я никогда не видел у него подобного выражения, и в итоге я сделал шаг назад. Мой папа никогда так не злился, никогда не проявлял такого бешенства, и видеть это сейчас было даже немного жутко.

Протянув руку, он мягко обхватил меня за затылок и притянул к себе, наклонив мою голову в сторону и отодвинув воротник, чтобы получше разглядеть синяки. Несмотря на то, что он был в ярости и его ноздри раздувались при виде этой картины, он держал меня осторожно. Взглянув в сторону дома, мы могли различить маму и моих сестер через кухонные окна — похоже, они весело болтали бог знает о чем. Наверное, о каком-нибудь своем любимом мусорном телешоу. Но вид их, счастливых и находящихся в безопасности, резко контрастировал с угрозой, которую озвучили Тео и его друзья, и это пробудило во мне защитный импульс. Я мог только представить, что сейчас чувствовал папа.

— Так вот почему ты оставил Мэдди на ночь?

Я побледнел.

— Ты знаешь об этом?

Он вскинул брови, и почти жалостливая улыбка сменила его хмурый взгляд. Он посмотрел на меня так, будто я был полным тупицей.

— У нас с твоей мамой нет секретов друг от друга, сын, особенно когда это касается наших детей.

— Ты ведь не собираешься рассказывать ей об этом?

Тогда он замолчал, и я увидел раздумья в его глазах, когда он отпустил меня, обдумывая ситуацию.

— Я считаю, что информация — это ключ к выживанию. Как мы можем быть готовы к чему угодно, если наши головы зарыты в песок? Я скажу ей, но сначала я хочу поговорить с твоим дедушкой об этих малолетних бандитах.

Он выплюнул последние слова с явным отвращением при упоминании Тео и Спенсера.

— Что касается тебя, я хочу, чтобы ты приложил лед к шее. Это поможет снять отек. Он сделал что-нибудь еще?

— Ничего такого, от чего я не смогу оправиться.

— Мэдди в порядке?

Я кивнул, зная, что если бы она пострадала, я бы сейчас не разгуливал на свободе. Меня бы арестовали еще прошлой ночью за то, что я задушил Спенсера голыми руками.

— Хорошо, ладно, как и сказала твоя мама, ей здесь рады в любое время. Нам с твоим дедушкой придется придумать, как разобраться с этим мелким дерьмом и его папашей. У меня такое чувство, что заявление в полицию не поможет. У Даниэля Эбера, к сожалению, есть связи в департаменте…

Его голос затих, когда он погрузился в свои мысли, выбирая наилучший вариант действий.

То, что отец Тео занимал высокое положение в Эшленде, было самой большой проблемой. Он был главной причиной, почему Тео никогда особо не наказывали за все то дерьмо, через которое он меня провел. У него были связи везде, компромат на кучу людей, и хотя Потерянные души вернули Эшленду ощущение жизни и безопасности в стороне от мира организованной преступности, в тени всегда будут прятаться подонки. Отец Тео, Даниэль Эбер, был одним из них.

— Прости, пап, — сказал я после минуты молчания.

Он смотрел в пустоту, уйдя в себя, и я почувствовал, как то же самое чувство вины и стыда снова начинает разгораться внутри.