Страница 17 из 19
Отец Браун, разумеется, принадлежал к совершенно иному миру. Он попал туда случайно и окольными путями, как это нередко с ним бывало. Один знатный католик, покровительствовавший благотворительному фонду, попросил его спешно составить краткий отчет о делах прихода. Поскольку этот вельможа должен был обедать в «Верноне», мистер Левер, после долгих внутренних колебаний, согласился потерпеть священника в одном из боковых помещений полчаса, пока тот будет писать. Положение было неловким не только потому, что священник не подходил этому кругу, но и потому, что выглядел он более чем скромно, а его одежда была забрызгана грязью; мельком увидев его издали, кто-нибудь из членов клуба мог бы счесть это настоящим скандалом. Наконец мистер Левер придумал способ скрыть, если не вовсе устранить, это досадное присутствие. Когда вы входите – а вы никогда не войдете – в отель «Вернон», вы проходите по короткому коридору, украшенному потемневшими, но внушительными картинами, и попадаете в главный вестибюль с гостиной. Оттуда направо ведут коридоры к общим залам, а налево – такой же проход к кухне и служебным помещениям. Сразу слева находится стеклянная контора, примыкающая к гостиной – дом внутри дома, вроде старинного буфета. В этой конторе сидел представитель владельца, так как в этом заведении никто не показывался лично, если мог этого избежать. А чуть дальше по пути в служебную часть располагалась мужская гардеробная – последний рубеж владений джентльменов. Между конторой и гардеробной имелась маленькая отдельная комната без иного выхода, которую хозяин иногда использовал для деликатных дел – например, чтобы одолжить герцогу тысячу фунтов или отказать ему в шести пенсах. И великолепная терпимость мистера Левера проявилась в том, что он разрешил этому священному месту быть около получаса оскверняемым простым священником, который скрипел пером над листком бумаги. Рассказ, который записывал отец Браун, вероятно, был куда лучше этого; только миру он уже не станет известен. Я могу лишь сказать, что он был почти столь же пространным, а последние несколько абзацев были в нем самыми скучными и наименее увлекательными.
И вот как раз к тому времени, когда он дошел до этих последних строк, мысли священника начали понемногу рассеиваться, а его природные чувства, обычно весьма острые, стали пробуждаться. Надвигался час сумерек и обеда; его собственная забытая комнатка оставалась без света, и, быть может, сгущающаяся темнота, как это иногда случается, обострила слух. Пока отец Браун дописывал последнюю и наименее существенную часть своего документа, он вдруг заметил, что пишет в такт повторяющемуся за дверью звуку – так порой невольно подстраиваешь мысли под ритм идущего поезда. Придя в себя, он понял, что слышит всего лишь звук чьих-то шагов, что для отеля было делом вполне обыденным. И всё же он уставился в потемневший потолок и продолжал слушать. Несколько секунд он слушал рассеянно; затем поднялся и стал вслушиваться внимательно, чуть склонив голову набок. После чего снова сел и обхватил голову руками, теперь уже не просто слушая, а пытаясь осмыслить услышанное.
Шаги снаружи в каждое отдельное мгновение были совершенно обычными – такими, какие можно услышать в любом отеле; и все же, если воспринимать их целиком, в них чувствовалось нечто крайне странное. Никаких иных звуков не доносилось. В доме и без того всегда царила глубокая тишина, поскольку немногочисленные постояльцы сразу расходились по своим комнатам, а вышколенным официантам вменялось в обязанность оставаться невидимыми, пока их не позовут. Трудно было вообразить место, где было бы меньше поводов ожидать чего-то подозрительного. Однако эти шаги были настолько причудливы, что невозможно было понять, естественны они или нет. Отец Браун следил за ними, постукивая пальцем по краю стола, точно человек, подбирающий мелодию на рояле.
Сперва слышалась дробь быстрых и легких шагов, какую мог бы издавать поджарый человек, участвующий в состязаниях по спортивной ходьбе. В определенной точке они внезапно обрывались и сменялись медленной, раскачивающейся походкой; в ней шагов было едва ли четверть от прежнего числа, но времени она занимала почти столько же. Едва затихал последний гулкий и тяжелый шаг, как вновь раздавался беглый шелест спешащих ног, а затем снова – медленная тяжелая поступь. Обувь, несомненно, была той же самой: отчасти потому, что, как уже говорилось, других звуков вокруг не было вовсе, а отчасти из-за едва слышного, но узнаваемого скрипа. У отца Брауна был такой склад ума, который не мог не задавать вопросов; и этот, с виду пустячный, вопрос едва не расколол ему череп. Он видел, как люди бегут, чтобы прыгнуть. Видел, как бегут, чтобы заскользить. Но зачем, скажите на милость, человеку бежать, чтобы потом идти? Или, напротив, зачем идти, чтобы потом бежать? И всё же никакое иное описание не подходило к выкрутасам этой невидимой пары ног. Человек либо стремительно преодолевал одну половину коридора ради того, чтобы подчеркнуто медленно пройти вторую, либо, напротив, нарочито медлил в одном конце, чтобы испытать восторг от быстрого бега в другом. Ни одно из этих предположений не имело смысла. В голове священника темнело всё больше и больше, подобно самой комнате.
И всё же, чем настойчивее он размышлял, тем ярче мрак его каморки высвечивал мысли; ему начинало мерещиться, будто он видит эти фантастические ноги, выписывающие в коридоре неестественные и почти символические па. Был ли это некий языческий культовый танец? Или совершенно новый вид научной гимнастики? Отец Браун стал еще придирчивее выспрашивать себя, что именно напоминают ему эти звуки. Если взять медленную поступь, то это, конечно, не была походка владельца отеля. Люди подобного склада либо быстро переваливаются с боку на бок, либо сидят неподвижно. Это не мог быть и слуга или посыльный, ожидающий распоряжений. На слух это было не то. Люди из низших сословий в таком сословном обществе иногда шатаются, будучи нетрезвыми, но обычно, и особенно в столь величественных декорациях, они либо стоят, либо сидят в подчеркнуто скованных позах.
Нет; эта тяжеловатая, но пружинистая походка с небрежным нажимом – не особенно шумная, но и не стремящаяся к тишине – принадлежала лишь одному существу на земле. Это был западноевропейский джентльмен, и, вероятнее всего, такой, который никогда в жизни не зарабатывал себе на хлеб честным трудом.