Цари земные

Представили меня, в частности, и Алле Фокиевне. Той самой мегере, которая тиранила Даринку с неофициальной указки директора гимназии, а потом «внезапно» сделала разворот на сто восемьдесят градусов, и Даринка превратилась в её любимую ученицу. Оказалось, что Алла Фокиевна теперь чуть ли не старшая наставница для моей жены. Самые лучшие друзья получаются из бывших врагов. Это я по моим отношениям с Вадимом Игоревичем могу сказать. Да и Порфирий Петрович с Фадеем Фадеевичем в ту же кучу.

Фадей Фадеевич, правда, на меня опять немножко обижался. Наверное, за то, что я вытащил из психлечебницы Акакия и фактически сделал его преподавателем в академии. Жидкий очень не любил, когда кто-то избегает заслуженного наказания. Моей концепции, согласно которой иногда некоторые люди меняются даже без наказания, и оное превращается во вредное, бессмысленное времяпрепровождение, он не понимал и не принимал. Ну, пусть так, Господь ему судья. Не обязательно со всеми сходиться во взглядах на жизнь. Жизнь тем и прекрасна, что разнообразна до невероятия.

Спортивный зал гимназии ничем не уступал аналогичному в академии. К торжеству его украсили. По стенам пустили гирлянды, расставили по периметру столики с напитками и закусками — в общем, всё было как по-настоящему.

— Мне надо идти к своим! — прокричала Даринка, превозмогая шум голосов.

Мы благословили дитя, и оно испарилось.

— У них имеется программа? — крикнул я Таньке на ухо.

— Да! Сначала выступят первые классы, а потом — одиннадцатые!

— А все остальные?

Танька лишь развела руками — увы, мол. Вот так всегда. Лишь первые и последние имеют значение в глазах общества. А все, кому не повезло оказаться меж ними, тонут во мраке забвения. А с другой стороны — хорошо. Это ж долбануться можно — каждый год танцевальную программу репетировать.

Тут к нам приблизился плюгавый мужичонка в уныло повисшем фраке. Впечатление было такое, будто его одевали в школу сильно пьющие родители, которым подарил одежду с плеча выросшего сына состоятельный знакомый. Но дело было не в одежде, а в мужичонке, который выглядел и двигался как побитая и к тому же запуганная собака. Обладал той же манерой заискивающе смотреть в глаза. Ещё до того как Танька нас представила, я всё понял. И живо вообразил, как он вот этими самыми глазами заглядывает в лицо моей супруге, говоря: «Ну… Татьяна Фёдоровна, вы же понимаете… Ну что я могу сделать, родители детей так захотели… Поймите, лучше бы вы, ну, как-нибудь… По-собственному желанию…»

Вообще, я человек мирный, но тут неудержимо захотелось провести прямой в челюсть. Лучше уж иметь дело с чистейшим, кристаллизованным злом, вроде Зиновьева, который и на краю могилы гордо поднимет голову и обдаст тебя ледяным презрением, чем с вот таким вот аморфным дерьмецом.

— Познакомьтесь, пожалуйста. Это Богдан Тимофеевич, директор гимназии, мой начальник. А это Александр Николаевич, мой супруг!

— Очень приятно наконец с вами познакомиться! — Директор протянул ручонку. — Много, разумеется, о вас слышал…

С каменным выражением лица я протянул руку в ответ. Призвав на помощь магию мельчайших частиц, я превратил тоненькую плёнку пота, покрывающую ладонь, в лёд. Богдан Тимофеевич вздрогнул, ощутив холод и прочитав такой же в моих глазах. Как он ни старался изображать несчастного щеночка, я не отреагировал.

— Взаимно приятно с вами познакомиться, — сказал я. — Татьяна весьма хорошо о вас отзывалась. Я рад, что она работает под началом такого выдающегося человека.

Богдан Тимофеевич от этих слов даже расправил плечи. Казалось, ему куда-то вставили соломинку и немного надули. Даже щёки порозовели. Он что-то забормотал. Я благосклонно кивнул, и он удалился.

Танька посмотрела на меня с прищуром.

— Что?

— Саша, это что такое было⁈

— А что такое было?

— Ты как будто… — Она огляделась, и браслет мигнул у неё на запястье — установила приватный канал для беседы. — Как будто родился аристократом, — услышал я чётко, без всяких фоновых шумов. — Никогда не видела, чтобы ты так с людьми разговаривал.

— Ах, это… Ерунда. Серебряков научил.

— Серебряков⁈

— Ну да. А что тебя удивляет? Я им с первой встречи восхищаюсь: как он на людей смотрит! Как на дерьмо ведь. После Зиновьева решил разведать, что к чему. Серебяков меня не сразу понял, для него-то ведь это как дыхание. Но потом мы с ним побеседовали, проанализировали всё, что смогли, и превратили это в нехитрые техники, которые достаточно легко освоить. Так что теперь я умею действовать как настоящий аристократ. Можешь потихонечку начинать мной гордиться. Так, чуточку. Больших надежд я бы на себя всё же не возлагал.

— Саш, если ты думаешь, что я до сих пор тобой не гордилась, то ты меня обижаешь…

— И в мыслях не было. Шучу просто. И я, кстати, тобой тоже очень горжусь.

— Мной? — Танька вздрогнула, отвела взгляд. — С чего бы…

— Издеваешься? У тебя тут прям, я не знаю… Целая своя безменяшная жизнь!

Комплименты всерьёз я делать никогда не умел, ляпнул как получилось. Но попал в цель. Танька зарделась. Что-то такое ей и надо было услышать, подтверждающее её самостоятельную ценность.

— Эта стайка не к тебе стремится?

— Где? Ой, да!

Танька спешно закрыла приватный канал и повернулась к десятку ребятишек. Мальчишки как пингвины в одинаковых почти чёрно-белых костюмах, девочки в платьях, соревнующихся друг с другом шикарностью. К сожалению, у меня не хватает словарного запаса, чтобы описывать одежду. Дети были неголыми, при параде — вот, собственно, и всё, что могу сказать.

Они окружили Таньку и загалдели, бросая на меня любопытные взгляды. Как оказалось, это те счастливцы, которых не взяли в танцевальный номер. Они были по этому поводу некоторым образом расстроены, однако крепились изо всех своих детских силёнок.

— Дамы и господа, я за вас совершенно искренним образом рад, — сказал я, обескуражив детвору и завладев их вниманием. — Никогда не расстраивайтесь, что не оказались в числе тех, к кому прикованы взгляды большинства. Это великое счастье: принадлежать не другим, а себе. Это свобода и возможность жить в своё удовольствие. Когда закончится программа, начнутся обычные танцы, где вы сможете сами выбирать партнёров и музыку по вкусу. Или же вовсе стоять в стороне, если вам будет так угодно. А у тех, кто сейчас выйдет на середину зала, выбора не будет. Каждое их движение уже прописано в сценарии, и любое отклонение — провал.