Цари земные

Глава 61

И грянул бал

Мы с Зиновьевым остались вдвоём. Я окинул взглядом толпу и с грустью выделил для себя нескольких человек, которые явно были репортёрами. Один даже показался знакомым на лицо — наверняка из кешиной конторы. Казалось бы, подумаешь — школьный бал! Но ведь школа не абы какая. Тут учатся дети тех, благодаря кому город достиг своего величия и приумножит его в дальнейшем. Будут присутствовать и сами эти люди. С которыми прессе лучше дружить.

Ну, что ж, приплыли. Завтра нас ждут сенсационные статьи о том, как Зиновьев и Соровский встречались и беседовали. И уйма спекуляций по этому поводу. О нашей истинной вражде, допустим, никто за пределами узкого круга не знает, однако все ведь понимают, что две личности такого масштаба в одном городе и занятые приблизительно одним делом — это по определению враги и конкуренты.

Кошмар, как я сам начал о себе говорить: «личность», «масштаба». Докатился! А ведь я просто хотел спокойной жизни с книжкой на диване. Сказать по правде, и жену не особо-то хотел, если честно. Что я делаю не так?..

— Что ж, Александр Николаевич, давайте называть вещи своими именами. Мы с вами делаем одно дело.

— В корне не согласен. — Я быстренько создал нам выделенный канал общения, чтобы ничьи уши не уловили лишнего. — У нас с вами абсолютно разные мотивы. Вам важна популярность, вы хотите, чтобы вас носили на руках. Для меня же это всего лишь досадные помехи на пути самурая.

— Во-первых, всё это чушь. Человек, который говорит, что ему не нравится известность, не нравится, когда толпа его превозносит, попросту лжёт. А во-вторых, даже если это и было бы так — хотя это не так — какая разница? Мотивы могут быть любыми. Главное то, что человек делает.

— Интересно было бы устроить вам дискуссию с одной моей ученицей. Она придерживается прямо противоположного мнения.

— С удовольствием поучаствовал бы в этой дискуссии.

— К сожалению, это невозможно. После вашего общения со студентками они почему-то имеют обыкновение вторгаться посреди ночи нагишом в мой кабинет. Мне потом приходится менять замки и всячески суетиться, что не добавляет мне хорошего настроения.

Зиновьева перекосило. Он ненавидел вспоминать о своих факапах.

— Да и у вас от того сплошные проблемы, — продолжил я развивать мысль. — Давайте откровенно. Вы уже не молоды. В вашем возрасте какие могут быть голые студентки? Разумеется, они из вас все соки выпивают. Вам бы остепениться. Найдите себе какую-нибудь покладистую женщину лет тридцати — тридцати пяти, заведите детей и, быть может, ещё успеете увидеть внуков. Оставьте студенток — студентам, Кесарю — кесарево, а Богу — богово.

— Что же вы сами женились на студентке?

— Откуда у вас такая информация?

— Вы издеваться изволите⁈ Ваша жена!..

— Моя жена — дипломированный специалист и преподаватель в этой самой гимназии, где мы с вами сейчас находимся. Когда мы поженились, она уже не была студенткой. Видите ли, «студентка» — это не клеймо на всю жизнь. Состояние это как приходит так и уходит.

Зиновьев заскрипел зубами, но ответить не успел. К нам подошла хорошо знакомая мне пара. Женщина жалась к мужчине, явно переживая из-за того, что оказалась в таком статусном месте, среди всей этой богатой и/или аристократической публики. Мужчина, по своему обыкновению, сдвинул брови и выглядел так, будто хотел бодаться.

Я поприветствовал родителей Даринки. Кузьма буркнул что-то невразумительное, а жена за это толкнула его локтем в бок и тут же запела славословие:

— Александр Николаевич, благодетель вы наш, спасибо, что сделали Кузьме разрешение! Я одна-то боялась ехать, да и ему на дочку — как не посмотреть!

— Разрешение Фадей Фадеевич сделал, я тут…

— Но вы ведь его просили!

— Ну, так…

Кузьма всем своим видом выражал классовую ненависть по отношению к окружающим его людям. Совершенно человек не меняется. А казалось бы: живёт в тихом и уединённом месте, с золотой женой, в хорошем доме, на полном довольствии, на свежем воздухе. Можно было бы уже просветления достичь, живьём на небо вознестись — ан нет. Всё пыхтит, всё какую-то обиду лелеет.

— А где же Дариночка? — закрутила головой женщина.

— Дарина задействована в танцевальном номере. Они сейчас где-то готовятся, скоро, верно, начнут. Вы садитесь, на трибунах места много.

— Да мы… Мы постоим тут, с вами. Неудобно как-то…

— Ну, не знаю. Как по мне, это стоять неудобно. Явно ведь часа два придётся. Я бы сам давно сел, но имею некоторую беседу с господином Зиновьевым. Кстати, знакомьтесь.

Я сознакомил Зиновьева с Догадкиными исключительно подчиняясь правилам хорошего тона. Опасался, что Зиновьев высокомерно отвернётся, всё же тут не аристократы и вообще никакого положения в обществе не занимают. Но обошлось. Эмиль Германович проявил чудеса аристократического обаяния.

Когда же Догадкины, наконец, пошли искать себе местечко, он вдруг спросил:

— Хотите сказать, вам это не нравится?

— Что? Ещё ничего не началось.

— Этот восторг в глазах женщины.

— Тут уж вы вовсе пальцем в небо попали. Это грустно видеть. Что такая мелочь вызывает у человека столько восторга, радости, и что всё это направлено на такое незначительное явление как я. Грустный мир, в котором люди радуются, когда им позволяют взглянуть на первый бал дочери. Радоваться такому, конечно, надо, но не так, словно тебе в последний момент расстрел заменили на десять лет каторги.

— Тогда ради чего же вы сделали это разрешение?

— Я не делаю никаких разрешений, не уполномочен…

— Вы понимаете, о чём речь! Зачем вы помогаете людям?

— Потому что они в этом нуждаются.

— Феноменальная мотивация!

— Ну, какая есть. Я полностью отдаю себе отчёт в том, что спасти мир не в моих силах. Но вокруг себя я могу создать некий оазис благополучия. Чтобы комфортно жить самому и не грустить из-за того, что кто-то из ближнего круга бедствует.

Вопросительный взгляд Зиновьева не иссякал.

— Человеку почти всегда можно помочь, — завершил я свою мысль. — Людям — практически всегда невозможно. Вот в чём между нами глобальная разница. Я человека люблю. А вы — себя. И маскируете это под любовь к людям. А помните вы имя хоть одной проститутки из тех, что вашей милостью сейчас в тюрьме находятся, за вооружённый захват борделя? Или той, что повезло задержаться у меня дома в качестве прислуги?

— Меня не интересуют имена проституток!