Цари земные

— Да, я знаю. Это был риторический вопрос. Из тех, что задаются ради удовольствия вопрошающего и не требуют ни ответа, ни даже собеседника как такового.

Ответить Зиновьев не успел. Зазвучала музыка. Оркестр на гимназический бал почему-то не стали приглашать, и за вальс отвечал граммофон с внушительным раструбом. Я с неудовольствием на него посмотрел. Маггловское изобретение от и до. Неужели ни одному стихийнику до сих пор в голову не пришло что-то улучшить? Например, какой-нибудь артефакт… Ну невозможно же, звук как будто из унитаза идёт. Из очень хорошего, мощного, а всё-таки — унитаза…

Однако слух быстро адаптируется, и уже через минуту я не обращал внимания на досадные искажения. Тем более что на середину зала торжественно вышли восемь пар детей. Даринка шла первой, её вёл за руку мальчишка на полголовы выше, с таким серьёзным лицом, как будто собирался делать хирургическую операцию. Выражение лица Даринки ему не уступало.

В строго определённый музыкальный момент парочки рассыпались по залу и закружились. Ещё через минуту у меня отпала челюсть. Я ожидал чего-то в духе последнего звонка в моей школе: покружились, обвод партнёрши, ещё покружились — и слава богу. Увидел же полноценную программу, нацеленную на то, чтобы зрителю было интересно. Чёткие, выверенные движения, наклоны и прогибы, абсолютная синхронность и куча всяких фигур, о которых я, разумеется, не знал ничего, даже названий.

Понятно, что большинство этих детей учились танцевать с тех пор как начали ходить. Даринка — нет. Она в лучшем случае начала практиковаться позапрошлой осенью, а в худшем — этой весной. В её движениях не было той лёгкости и естественности, её тело, в конце концов, просто физически не было на такое способно. Девчонка сейчас, в режиме реального времени, дерзко выходила за рамки своих способностей и творила настоящие чудеса, добавляя тем самым танцу чего-то… человеческого, настоящего. Добавляла к холодной визуальной эстетике прекрасно считывающийся внутренний порыв.

Может быть, дело в предвзятости, но мне действительно казалось, что все родители смотрят в первую очередь на Даринку. Она каким-то образом перетягивала внимание на себя, она являлась смысловым центром происходящего.

Я обнаружил, что уже давно стою затаив дыхание, и начал процесс поглощения кислорода из окружающего пространства. Господи, горжусь этой пигалицей, как родной дочерью. Если Кузьма в итоге от души не похлопает, я ему опосля за гимназией морду набью, вот честное слово. Не люблю морды бить, а всё ж таки набью.

Скользнув взглядом по трибунам, я понял, что мне нравится ещё в этом мире. Не было никаких телефонов и фотоаппаратов, крадущих у людей мгновения реальной жизни. Никто не заботился о том, чтобы сохранить происходящее навсегда и никогда не пересматривать, разве что разослать паре-тройке друзей и родственников, потратив гигабайты трафика, и получить в ответ большой палец, прекрасно понимая, что и они тоже это смотреть не стали. Нет, все зрители смотрели на «сцену» своими глазами, без посредства технических средств, за исключением очков и редких биноклей. Они жили здесь и сейчас, не переживая о будущем, и в полной мере впитывая впечатления от разворачивающегося перед ними действа.

Что-то легло мне на правое плечо. Я вздрогнул. Зиновьев? Но он вроде стоял слева, да и не в тех мы с ним отношениях, чтобы вот так… Скосив взгляд, я озадачился ещё сильнее. На плече у меня лежало копыто.

В следующий миг внутри меня поднялось раздражение такой силы, что я плюнул на всё. Приличия, репутация, аристократический кодекс поведения, дети кругом — наплевать! Этот трижды проклятый Сицкий уже совершенно потерял всяческие берега! Убью! Покалечу! Живьём закопаю! Насчёт последовательности пока не уверен, но будет очень, очень страшно, тут к гадалке не ходи!

— Знаете, что⁈ — рыкнул я, повернувшись, и замолчал.

Сицкого не было. Был единорог.

Копыто цокнуло об деревянный пол, сорвавшись у меня с плеча. Все звуки исчезли, как будто бы кто-то вновь установил при помощи магии воздуха стихийный канал для общения. Мне казалось, я слышу биение собственного сердца — и сердца существа, стоящего передо мной. Запредельная, нечеловеческая мудрость светилась в обращённом ко мне глазу.

Единорог несколько раз качнул головой, чертя рогом в воздухе знак бесконечности. Как будто говорил: «Да, всё правильно, я не разочарован в своём выборе. Хорошая девочка, далеко пойдёт».

Я моргнул. Единорог исчез. А всё вокруг потонуло в громе аплодисментов.

Закончился танцевальный номер. Зрительская масса демонстрировала восторг. За исключением, быть может, Зиновьева — тот хлопал с весьма кислой рожей, которой, впрочем, старался придать заинтересованное выражение. Ну ничего, пусть мучается. Раз притащился сюда с какими-то мутными и убогими планами — должен страдать.

— Саша! — протолкалась ко мне сияющая Танька. — Правда это было великолепно? Извини, что не пришла сразу, просто когда я их нашла, уже пора было начинать, и я осталась там, где стояла, чтобы не пропустить. А что с тобой? Ты как будто призрака увидел.

И она метнула подозрительный взгляд на Зиновьева.

— Сахар упал, — наврал я на всякий случай.

— Сахар?.. — Танька опустила голову в поисках коробки с рафинадом на полу.

— Н-дя. Нужно срочно перекусить.

— Но сейчас будут одиннадцатиклассники…

— Ну их. Парни скучны, а девушки хоть и прекрасны, но обладают ярко выраженным несовершеннолетием, что превращает их созерцание в сложный когнитивный процесс с неясными целями, лишь утомляющий мозг и без того усталого человека. Идём в буфет.

— Но буфет закрыт, сейчас ведь…

Меня это не остановило. Собственно говоря, до буфета мы не дошли. Я сел на подоконник в фойе, Танька устроилась рядом, а Диль притащила мне шикарный сэндвич с ветчиной и чашку кофе из какой-то кафешки. Хлеб был свежевыпеченным и пах так, что можно было потерять сознание. Что уж говорить о нежном подтаявшем сыре… Через минуту Диль притащила ещё один, такой же, для Таньки. Вместо кофе, правда, доставила травяной чай.

— Так что всё-таки случилось? — спросила Танька, проглотив первый кусок. — Зиновьев что-то сделал или сказал?

— Нет. Слушай, Тань, а сколько человек за всю историю видели единорога?

— Четырнадцать, — без запинки ответила супруга. — Точно подтверждённых — десять.

— Это считая меня, Серебрякова и Даринку?