Страница 72 из 82
Глава 31. Ксюша.
Сумка с глухим стуком выскользнула из моих ослабевших пальцев и упала на пол.
Я стояла, вцепившись в дверную ручку, не в силах ни сделать шаг назад, ни переступить порог собственной квартиры. Воздух в легких мгновенно заледенел. Как он здесь оказался? Как вообще нашел мой адрес, как смог войти? Впрочем, для Игната Громова никогда не существовало запертых дверей.
Он медленно поднялся с кресла. В тусклом свете лампы я увидела, как осунулось его лицо за эти несколько дней, как залегли тени под глазами. Но его взгляд… он горел таким темным, неистовым пламенем возмущения, что мне стало не по себе.
— Какого черта, Ксюша? — его голос прозвучал низко и хрипло, разрезая тишину лондонской квартиры. — Ты просто взяла и исчезла! Сбежала, как воровка, даже не оставив записки! Я перевернул всю Москву, пока не понял, что ты улетела!
Его гнев, вместо того чтобы испугать, вдруг разбудил во мне ту самую колючую, защитную злость. Я шагнула в комнату и захлопнула за собой дверь.
— А что я должна была сделать, Игнат? — выплюнула я, чувствуя, как начинают дрожать руки. — Пожелать вам счастья на прощание? Убирайся отсюда. Сейчас же. Твоя истинная любовь приехала к тебе прямо на порог, тебе больше не нужно играть в благородство и притворяться!
Игнат замер. Его брови сошлись на переносице, а гнев во взгляде сменился полнейшим, искренним недоумением. Он сделал шаг ко мне.
— Притворяться? — переспросил он, словно я заговорила на незнакомом ему языке. — Спектакль? О чем ты вообще несешь, Ксюша?!
— О том, что твой долг уплачен! — мой голос сорвался на крик, и слезы, которые я так старательно сдерживала в такси, всё-таки обожгли глаза. — Ты искупил свою вину, Игнат! Ты возился со мной полгода. Ты мыл меня, кормил, терпел мои истерики, ты поставил меня на ноги! Всё, ты чист перед своей совестью! Тебе больше не нужно приносить себя в жертву ради калеки, которую ты сломал! Твоя Аня ждала тебя, и теперь я не буду вам препятствовать. Возвращайся к ней и оставь меня в покое!
На несколько секунд в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Игнат смотрел на меня не мигая. А затем… он вдруг рассмеялся.
Это не был веселый или издевательский смех. Это был смех человека, который не верит абсурдности происходящего. Он запрокинул голову, запустил пятерню в свои густые волосы, а когда снова посмотрел на меня, в его глазах блестело что-то пугающе отчаянное.
— Искупил вину? — выдохнул он, качая головой. — Ты правда думаешь, что всё это было из-за чувства долга? Что я целовал тебя, прикасался к тебе, потому что хотел откупиться? Господи, какая же ты глупая, Фиалка... Я люблю тебя.
Эти три слова ударили меня наотмашь. Я физически пошатнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Нет, — я замотала головой, отступая на шаг назад. Мой голос дрожал. — Не верю. Это ложь. Ты сам сказал, что любил её…
— Я люблю тебя, — повторил Игнат, делая твердый шаг в мою сторону.
— Прекрати! — я снова отступила, чувствуя спиной холодную стену коридора. — Ты запутался, Игнат, ты просто...
— Я люблю тебя, Ксюша, — он сделал еще один шаг, не сводя с меня пылающего взгляда. В его голосе не было ни капли сомнения. Только абсолютная, железобетонная уверенность.
— Неправда... — прошептала я, но бежать было некуда. Мои лопатки уперлись в стену.
Игнат оказался вплотную ко мне. Он навис надо мной, отрезая все пути к отступлению, но не причиняя боли. Его большие, горячие ладони бережно легли на мои щеки, заставляя поднять лицо и посмотреть ему прямо в глаза.
— Я люблю тебя, — снова произнес он, и в этом звуке было столько неприкрытой, обнаженной нежности, что мои защитные стены рухнули. Рассыпались в прах за одну секунду.
Я больше не могла отпираться. Силы покинули меня. Я судорожно выдохнула и прикрыла глаза, позволяя горячим, соленым слезам свободно течь по щекам, омывая его пальцы. Вся та боль, обида, ревность и отчаяние, которые я копила в себе, выходили наружу с этими слезами.
Игнат не пытался меня успокоить или остановить. Его большие пальцы лишь мягко стирали влагу с моей кожи. Он склонился ниже, прикасаясь своим лбом к моему, и его дыхание обожгло мои дрожащие губы.
— Я люблю тебя... — шептал он всё тише и тише, словно заклинание, словно молитву, которая должна была залечить все мои раны. — Только тебя, Ксюша. Я люблю тебя.