Страница 40 из 82
Глава 17. Ксюша.
Говорят, что человек ко всему привыкает. Психологи называют это адаптацией, биологи — выживанием. Но никто не говорит, что эта привычка прорастает сквозь тебя колючей проволокой, обдирая душу до мяса каждый раз, когда ты пытаешься вздохнуть.
С момента того кошмарного «праздника» в нашей гостиной, когда правда о контракте и предательстве родителей вырвалась наружу, Игнат перестал притворяться. Маска холодного, пусть и надменного бизнесмена была окончательно сорвана — под ней скрывалось чудовище с лицом того, кого я любила всю жизнь.
Его поведение стало не просто скотским, оно было демонстративно-садистским. Пентхаус, который должен был стать нашей тихой гаванью, превратился в проходной двор для его «утешений». Каждый вечер сценарий повторялся с пугающей точностью, словно заезженная пластинка в дешевом баре.
Я сидела в своей комнате, считая минуты. Пять минут до его прихода — время, когда сердце начинает биться о ребра, как пойманная птица. Десять минут после — когда звучит щелчок входной двери и по коридору разносится пьяный смех. Обычно он был не один. Смех его спутниц — то хриплый от сигарет, то неестественно высокий и жеманный — резал тишину дома, как ржавый нож.
Игнат приводил их открыто. Модели с бесконечными ногами, студентки с испуганными глазами, случайные девицы из клубов, чьи имена он забывал через полчаса. Ему было плевать, кто они, лишь бы они были достаточно громкими и вульгарными. Это был его способ мести. Он не просто изменял мне — он заставлял меня быть свидетелем своего падения.
Я запиралась в своей гостевой спальне, вжимаясь спиной в дверь. Роскошь этого дома теперь казалась мне насмешкой. Стены из дорогого итальянского камня и звукоизоляция, за которую были заплачены миллионы, оказались предательски тонкими. Или, может быть, это мой слух обострился до предела, превратившись в проклятие.
— Ой, Игнатик, а твоя «жена» не обидится? Мы так шумим... — доносился из коридора кокетливый шепот, пропитанный дешевым кокетством и запахом чужих духов.
Я зажмуривалась, молясь, чтобы он промолчал. Но он никогда не молчал.
— У меня нет жены, — отвечал он громко, четко, чтобы я наверняка услышала каждое слово. — Есть только предмет интерьера, мебель, за которую заплатили мои родители. Кукла с фамилией Волкова. Не отвлекайся на неодушевленные предметы.
А дальше начинался мой персональный ад. Скрип кровати за стенкой, стоны, которые в тишине ночи казались оглушительными, и его низкий, рычащий голос. Каждый звук впивался в меня раскаленной иглой. Я закрывала уши подушкой, включала музыку в наушниках на максимум, до боли в перепонках, но мой мозг сам дорисовывал картинки. Я видела его руки на чужой коже, его губы, которые когда-то — в моих мечтах — принадлежали только мне. От этих мыслей хотелось содрать с себя кожу, вывернуться наизнанку, лишь бы не чувствовать этой липкой, удушающей грязи.
Это была не просто измена. Это была публичная казнь моей любви, растянутая на недели. С каждым таким вечером во мне что-то окончательно рассыпалось. Маленькая Ксюша, которая в Лондоне зачеркивала дни в календаре до возвращения домой, исчезала. Моя любовь, которая десять лет была моим единственным ориентиром в тумане одиночества, медленно превращалась в густую, черную ненависть. Она закипала во мне, как нефть, выжигая всё живое.
Однажды ночью, спустя неделю этого марафона унижений, я не выдержала. Нарыв лопнул. Когда очередная девица, хихикая, вышла на кухню в одной его рубашке, я вылетела из комнаты. Мои босые ноги обжигала холодная плитка, но я не замечала этого.
Игнат стоял в дверях спальни, небрежно застегивая брюки. На его шее краснел след от поцелуя, а в глазах плавал мутный туман дорогого виски.
— Нам нужно поговорить! Сейчас же! — мой голос дрожал от унижения, срываясь на крик. — Хватит этого цирка, Игнат! Послушай меня хотя бы раз, если в тебе осталось хоть что-то человеческое!
Он даже не вздрогнул. Медленно поднял на меня взгляд. В нем не было ни ярости, ни интереса — только бездонная, ледяная брезгливость, от которой веяло могильным холодом.
— Весь этот брак — ложь! — я сделала шаг к нему, заламывая руки. — Нас обоих подставили. Моя мать, твой отец... они всё спланировали. Я не подписывала тот контракт осознанно, меня заставили поверить, что это твоё желание! Ты слышишь меня? Я не знала!
Игнат криво усмехнулся. Эта улыбка была страшнее любого оскорбления.
— Опять эта песня? — он начал медленно подходить ко мне, и я невольно отступила, пока не уперлась спиной в кухонный остров. — Ты всё никак не уймешься, Волкова? Твои дешевые сказки про «подставу» оставь для своих будущих любовников, когда я вышвырну тебя отсюда. Я видел контракт. Я видел твою подпись, Ксения. Каждую букву. И я знаю, как сильно ты хотела в мою постель, в мой дом, к моим деньгам. Что, обидно, что я выбираю кого угодно, кроме тебя? Что даже та девка на кухне, чье имя я не помню, для меня привлекательнее, чем твой костлявый, пропахший фальшью труп?
— Ты ведешь себя как трус! — закричала я, захлебываясь слезами, которые больше не могла сдерживать. — Ты боишься правды, Игнат! Тебе удобнее считать меня тварью, потому что тогда тебе не придется признавать, что ты сам превратился в подонка! Тебе легче ненавидеть меня, чем признать, что тобой манипулировали так же, как и мной!
— Я подонок? — он резко, почти молниеносно сократил расстояние и схватил меня за подбородок. Его пальцы впились в кожу, заставляя меня смотреть прямо в его потемневшие от гнева глаза. — Нет, Ксюша. Я просто человек, который выполняет условия сделки. Ты хотела быть Громовой? Ты получила фамилию. Ты хотела жить здесь? Живи. Но не смей открывать свой рот, чтобы оправдаться. Наслаждайся тишиной в своей комнате. Это единственное бесплатное приложение к твоему статусу.
Он оттолкнул меня с такой силой, что я едва удержалась на ногах. Дверь спальни захлопнулась с грохотом, который, казалось, должен был обрушить потолок.
Я осталась стоять в темноте кухни. Избитая словами, уничтоженная его взглядом. Попытки что-то доказать действительно были метанием бисера перед свиньей. Он не хотел правды. Правда разрушила бы его уютный мир праведного гнева. Ему было необходимо меня ненавидеть, чтобы оправдывать собственную пустоту.
На следующее утро во мне что-то окончательно перегорело. Знаете, как выключается свет в старом доме — один щелчок, и наступает абсолютная тьма. Я встала раньше него. Я больше не хотела быть жертвой.