Страница 37 из 82
Глава 16. Ксюша.
Дорога от офиса до пентхауса превратилась в ежедневный путь на эшафот. Фонари на Кутузовском расплывались в грязные желтые пятна из-за непрекращающегося дождя со снегом который, казалось, пытался смыть саму Москву, растворить её в серой жиже. Я сидела на заднем сиденье такси, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вибрация мотора отдавалась в висках тупой, монотонной болью.
Внутри меня было выжженное поле. Две недели в архивах «Волков Групп» стали моим единственным спасением — там, среди сухих юридических формулировок, запаха старой бумаги и пыльных папок, не было места для Игната и того ада, в который превратилась моя жизнь. Цифры не предавали. Документы не умели смотреть с презрением.
Телефон в сумке вибрировал не замолкая, как потревоженное насекомое. Я знала, кто это. Костя. Его присутствие в моей жизни стало напоминать хроническую болезнь — временами затихает, но стоит иммунитету ослабнуть, как она набрасывается с новой силой.
Я достала мобильный и, не глядя, открыла последнее сообщение. Экран ослепил меня своей беспощадной белизной.
Костя Клепиков (18:42): «Думаешь, если он вернулся, что-то изменилось, птичка? Ты видела его глаза. Он брезгует тобой. Он прилетел от неё, пахнущий другим солнцем и другой кожей, и бросил тебя в той комнате, как бракованную вещь.
Перестань меня игнорировать. Ты же знаешь, я — единственный, кто видел тебя настоящую. Ту, которая ползала передо мной на коленях в раздевалке. Ту, которая принадлежит мне по праву обладания. Игнат сам отдал тебя мне, Ксюша. Он доверяет мне больше, чем тебе, и так будет всегда. Ему плевать на твои синяки — он думает, ты их заслужила, пытаясь соблазнить меня назло ему. Я всё обставил красиво. Тебе никто не поверит. Ты заперта в этой золотой клетке, и ключи у меня. Сегодня, завтра, через год — ты вернешься ко мне, потому что Громову ты не нужна даже в качестве мебели».
Я бесчувственно смотрела на текст. Буквы плыли перед глазами. Одержимость Кости давно переросла в клинический диагноз, а его уверенность в безнаказанности была монолитной, как бетонные стены этого города. Я просто закрыла чат, чувствуя, как к горлу подступает знакомая тошнота. Ни Игнат, ни Костя не появлялись в квартире после той ночи, когда Игнат вернулся с островов. Тишина была моим единственным, хотя и призрачным, союзником.
Такси затормозило у ЖК «Атлант». Я вышла в ледяную слякоть, плотнее запахивая пальто, словно оно могло защитить меня от реальности. Поднимаясь в лифте на 42-й этаж, я не чувствовала высоты — только нарастающую тяжесть в груди. Я мечтала о горячем душе, который смоет запах офиса и липкий страх после сообщения Кости. О тишине.
Но тишина была мертва.
Тяжелые, вибрирующие басы ударили по перепонкам еще в холле. Пол под ногами едва заметно дрожал. Из-за дверей моего — нашего — пентхауса доносился дикий, нестройный хохот и звон бьющегося стекла. Я замерла, прижав ладонь к губам. Это был не мой дом. Это был притон, вскрытый нарывом посреди ночной Москвы.
Дрожащими пальцами я приложила карту к замку. Едва дверь открылась, на меня обрушился зловонный шквал: перегар, едкий дым кальянов, запах дорогих духов, смешанных с потом. Свет в гостиной был приглушен, его заменяли неоновые ленты подсветки, которые ритмично мигали ядовито-розовым и синим. Повсюду валялись куртки, на моем белом дизайнерском диване сидели незнакомые парни, лениво пуская кольца дыма, а на мраморном кухонном острове танцевала девица в одном белье, придерживая в руке бокал.
— О, гляньте! Хозяйка пожаловала! — крикнул кто-то, перекрывая грохот техно. По комнате пронесся издевательский свист.
В центре этого хаоса, в глубоком кресле, сидел Игнат. Его белая рубашка была расстегнута до середины груди, волосы в беспорядке, а в руке он сжимал стакан, в котором лениво позвякивал лед. С обеих сторон к нему прижимались две полураздетые девицы — одна что-то жарко шептала ему на ухо, запуская длинные ногти в его шевелюру, другая медленно вела ладонью по его плечу.
Игнат поднял на меня взгляд. В нем не было ни капли стыда — только мутная, пьяная ярость, пропитанная ядом. Он не пошевелился. Напротив, он медленно растянул губы в кривой, издевательской ухмылке.
— Громов, что это за блядство?! — сорвалась я на крик, чувствуя, как голос дрожит от унижения. — Убери это всё немедленно! Вон! Выметайтесь все!
Я бросилась к панели управления «умным домом» и с силой ударила по кнопке отключения звука. Музыка оборвалась на высокой ноте. В наступившей звенящей тишине мой голос прозвучал как удар хлыста. Гости замерли, оборачиваясь на меня с ленивым, почти жалостливым любопытством.
Игнат медленно, опасно покачиваясь, встал. Девушки недовольно зашипели, лишившись «хозяина», но он отмахнулся от них, как от назойливых мух, делая шаг в мою сторону. От него разило спиртным и чужим, приторным парфюмом.
— Тише, Фиалка, — протянул он, и его смех, сухой и колючий, полоснул меня по живому. — Ты разве не знала? Это мой дом. Моя крепость. И я буду устраивать здесь столько вечеринок, сколько захочу. А ты... ты здесь просто декорация. Дорогой аксессуар, который идет в комплекте с квадратными метрами.
— Ты с ума сошел? Ты превратил наше жилье в бордель! Посмотри на себя, на кого ты похож! — я задыхалась, слова застревали в горле. — Это издевательство над памятью моего отца! Он доверял тебе!
Игнат вдруг резко, одним движением сократил расстояние между нами, хватая меня за плечи. Его пальцы впились в ткань пальто, до боли сдавливая кожу, но я стояла прямо, глядя ему в глаза.
— Твоего отца? — он наклонился к моему лицу, обдавая жаром виски и ненависти. — Твой отец, Ксения, купил мне это место, чтобы я терпел тебя целый год. И я буду терпеть. Но не жди, что я буду делать это трезвым или в одиночестве. Твоя мать и мой отец рассказали мне всё, Ксюша. Про твой «гениальный» план захвата.
— О чем ты говоришь? О каком плане? — я попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— О твоей великой, мать её, любви! — он снова рассмеялся, на этот раз громко, провоцируя своих дружков на гогот. — О том, как ты умоляла их затащить меня в этот брак, надеясь, что через год я приползу к тебе. Я в курсе, Волкова. В курсе, что ты одержима мной с песочницы. Но знаешь, что самое смешное?
Он отстранился, и на его лице застыло такое бесконечное, ледяное безразличие, что у меня перехватило дыхание.