Страница 28 из 82
Глава 12. Ксюша.
— Ксюх, ну что, сегодня после школы всё в силе? За гаражами, как обычно? — Костя Клепиков закинул руку мне на плечо, обдавая привычным запахом мятной жвачки и дорогого мужского парфюма.
Его пальцы на мгновение сжались на моем плече, чуть дольше и крепче, чем требовал обычный дружеский жест. Костя всегда был рядом: на уроках, на переменах, на вечеринках. Он был моим «щитом» и моей «правой рукой». Если я хотела подстроить пакость, Костя доставал нужные ключи. Если мне было скучно, он вез меня в кино. В гимназии нас называли «двуглавым драконом», и я привыкла к тому, что его внимание принадлежит мне безраздельно, как некий положенный по праву рождения ресурс.
— В силе, Клепиков. Только не ной потом, если Громов опять начнет пускать сопли и тебе станет его жалко, — я дерзко вскинула подбородок, поправляя лямку рюкзака.
Костя рассмеялся, но смех вышел каким-то сухим, коротким.
— Мне? Жалко Пухляша? Ксю, я ради твоего настроения готов его хоть в унитазе утопить. Пошли, а то Лапшин за опоздание на физру заставит нас круги по стадиону наматывать.
Мы добежали до раздевалок. Костя, как обычно, придержал мне дверь, пропуская вперед в женский отсек — в нашей гимназии на это закрывали глаза, если учителя не было рядом. Я бросила рюкзак на скамью, собираясь переодеться, и привычно полезла в потайной карман, за подкладку...
Пусто.
Холод мгновенно прошил позвоночник, кончики пальцев онемели. Я рванула молнию, вывернула рюкзак наизнанку, вываливая на скамью всё содержимое: учебники, мятую пачку салфеток, помаду, ключи. Сердце забилось где-то в горле, мешая глотать. Его не было. Дневника в синей коже с серебряной закладкой, где на каждой странице было выведено имя «Игнат», не было.
— Ксюх, ты чего там застряла? — голос Кости раздался совсем близко, прямо за открытой дверью в мужскую часть.
Я обернулась, едва сдерживая панику, чувствуя, как лицо заливает краска стыда и ужаса. Костя стоял у окна мужской раздевалки. Он не переодевался. Он стоял, прислонившись спиной к кафельной стене, скрестив ноги, и в его руке... в его руке была моя синяя тетрадь.
— Кость! — я выдохнула с таким облегчением, что подкосились ноги. — Ты его нашел! Слава богу! Отдай скорее, я, кажется, выронила его в буфете или в коридоре.
Я сделала два быстрых шага к нему, заходя на мужскую половину, протягивая руку. Я ждала, что он сейчас начнет привычно шутить, потребует «выкуп», поднимет руку высоко вверх, заставляя меня прыгать и смеяться. Но Костя не шелохнулся. Он даже не улыбнулся. Медленно, с каким-то пугающим изяществом, он открыл тетрадь на середине.
— «Сегодня Игнат читал в библиотеке. У него такие грустные глаза, когда он думает, что никто не смотрит. Я бы отдала всё, чтобы он посмотрел на меня так хоть раз...» — Костя начал читать вслух. Его голос был непривычно низким, ледяным, и от этого монотонного звука у меня волосы встали дыбом.
— Заткнись... Костя, не смей! Отдай! — я бросилась к нему, но он резко выставил локоть, блокируя меня и удерживая на расстоянии.
Его лицо, обычно такое открытое и веселое, сейчас казалось высеченным из камня. Челюсти были плотно сжаты, а в глазах горело что-то злое, темное, почти бешеное. Он перелистнул страницу.
— «Я ненавижу себя за то, что сделала вчера. Он так смотрел на меня, когда я вылила клей в его рюкзак... Если бы он знал, что я просто хочу, чтобы он меня заметил. Мой Игнат...»
— Замолчи! Хватит! — я закричала, вцепляясь в его футболку, пытаясь дотянуться до дневника. — Мы же друзья! Ты не имеешь права!
Костя резко перехватил мои запястья. Это не было похоже на наши обычные дружеские потасовки или шутливую борьбу за пульт. Его хватка была болезненной, пальцы впивались в кожу до синяков. Он рывком прижал меня к стене, нависая сверху так близко, что я видела, как расширены его зрачки.
— Значит, «твой Игнат»? — прошипел он, и я почувствовала, как от него буквально веет волной удушающей ярости. — Значит, пока мы с тобой, как идиоты, придумывали, как бы поинтереснее унизить этого жирдяя, ты строчила ему любовные письма? Ты всё это время играла в свою игру, Волкова? А Клепиков — что? Просто удобный цепной пес, который должен был лаять на того, на кого ты не смеешь даже посмотреть без слез?
— Костя, это личное... это просто глупости, — я всхлипнула, чувствуя, как мир рушится на куски под его взглядом.
— Друзьям не врут в лицо каждый гребаный день, Ксюша! — он почти сорвался на крик, встряхивая меня. — Друзья не заставляют меня... меня... участвовать в этом фарсе! Ты хоть понимаешь, как это жалко? Ты влюблена в парня, которого мы вместе мешаем с грязью. Да если я сейчас это покажу пацанам — ты же из школы не выйдешь от позора. Над тобой будут издеваться хуже, чем над ним. Тебя уничтожат, Волкова. Твоя корона расплавится и стечет тебе за шиворот.
— Пожалуйста... — я уже не скрывала слез, они жгли щеки. — Пожалуйста, Костя... отдай, я всё объясню.
Он наклонился к самому моему уху, и я почувствовала его прерывистое, горячее дыхание. В этом жесте не было нежности — только желание подчинить, растоптать.
— Ты сейчас же вытрешь слезы. И пойдешь на урок. И сделаешь с Громовым то, что я скажу. Поняла? Теперь ты будешь играть по моим правилам. До конца.
Он медленно убрал дневник во внутренний карман своего рюкзака и так же медленно, по одному, разжал пальцы на моих руках. На запястьях остались четкие багровые пятна.
— Один лишний взгляд в его сторону, Ксюша, одно доброе слово или попытка извиниться — и эта тетрадка окажется у него на парте. Представь, как он будет ржать. Как они ВСЕ будут ржать над тобой. Как Громов будет смотреть на тебя с жалостью... Ты ведь этого не перенесешь, правда?
Костя поправил воротник, одним движением возвращая себе маску «золотого мальчика», но когда он посмотрел на меня перед уходом, в его взгляде была такая жгучая, первобытная обида, будто я не дневник потеряла, а лично его предала самым гнусным образом. Его буквально трясло от ревности, которую он даже не пытался скрыть, превращая её в агрессию.
— Не опаздывай на физру, Волкова. У нас сегодня по плану шоу. И не вздумай филонить.
— Здравствуй, Ксюша.
Голос из настоящего вырвал меня из воспоминания, как удар током. Я прижалась спиной к стене пентхауса, глядя на человека, стоящего в моей прихожей. Те же глаза. Тот же вкрадчивый, властный тон. Костя Клепиков стоял передо мной, вертя на пальце ключи от квартиры Громова — точно так же, как десять лет назад он вертел моим синим дневником.
— Ты... — мой голос превратился в хрип. — Как ты здесь оказался?