Юродивый

Улицы слободы я уже знал, да и было-то их на сорок дворов всего три, да два проулка, так что до дома головы я добрался быстро. Ворота были открыты: люди Андрея Яковлевича только что вернулись с рынка. Сам он до торговли не снисходил, а ограничивался только руководством при приготовлении свежего хлеба — в слободе и без того ему забот хватало. Жил крепко, хоть и не был самым богатым в слободе, держал большой двор да три хлебные печи. Торговать же на рынок ежеутренне отправлялись двое его сыновей, братьев той самой Марьи, которая лукаво строила мне глазки в новогоднем хороводе, а после оказалась невестой Фёдора Григорьева, и, в общем-то, весьма приятной и веселой девушкой.

Нынче братья, сдвинув шапки на затылки, под строгим взором отчитывались отцу о сделанной работе. Я остановился в воротах и кашлянул. Андрей Яковлевич недовольно поднял голову, увидел меня и махнул рукой — обожди, мол. Ну, спешить мне пока было некуда.

У головы финансовый учёт вёлся не как у Ивана Васильевича, на глазок. Оно и понятно: объемы другие, суммы другие, да и сам Андрей Яковлевич по натуре своей был педантичен и въедлив. Принятый от сыновей мешок с монетами он унёс в избу, и долго не появлялся.

— Считает, — пояснил один из братьев. — Пока монетку к монетке не подведёт, не покажется, так что жди.

Я кивнул и поблагодарил. Особой дружбы с ребятами я не водил, поскольку жили в разных концах и пересекались редко, но знал от Фёдора, что будущие шурины его — парни простоватые, но честные и работящие.

— Как торговля? — спросил я больше из вежливости, чтобы поддержать разговор.

Парень вздохнул и развёл руками. Звали братьев Иван и Борис, но кто есть кто, я доподлинно не знал.

— Плохо, — признался он и кивнул в сторону повозки, которая была раза в два больше нашей. — Половину, почитай, взад привезли. Людей на рынке нынче мало совсем. Хворают, вроде как.

Я с понимающим видом кивнул.

— Вот и дядька то сказывал.

Гулко хлопнула тяжёлая дверь избы, на улице снова показался Андрей Яковлевич.

— О, — удивился то ли Иван Андреевич, то ли Борис Андреевич. — Быстро нынче.

Голова подошёл и мрачно зыркнул на сына.

— А потому что считать толком и нечего... Чего тебе, Максим? — обернулся он ко мне.

Один из братьев тут же осмотрительно исчез с глаз недовольного батюшки (второй у дальнего края двора вычищал коня, и участия с самого начала не принимал), а я, обрадованный тем, что разговор сам собой сразу повернул в нужное русло, сказал:

— Да я, Андрей Яковлевич, почитай, за тем же... Люди, сказывают, в городе хворать начали.

— А чего им не хворать? —хмуро осведомился голова. — Чай, все живые и грешные.

Я медленно вдохнул, собираясь с мыслями.

— Тут вишь, какое дело, Андрей Яковлевич... Я эту хворобу знаю. Видал, во Пскове ещё, несколько лет назад.

Голова хмыкнул.

— Стало быть, точно от поляков... Ну знаешь, и чего? Оно и ладно, что знаешь, проще будет.

— Да не будет, Андрей Яковлевич. Зараза это... поганая.

Андрей тут же напрягся и насторожился.

— Зараза? Мор, что ли? Железою? Сызнова? О, Господи, помилуй...

Я понял, что говорит он о бубонной чуме, и поправился:

— Зараза, но не такая. Другая. Не такая страшная.

Андрей Яковлевич в сердцах сплюнул наземь.

— А чего тогда страху наводишь? Не темни, Максим, прямо говори, чего сказать хотел, нет у меня терпения нынче попусту болтать.

Удивительно было видеть обычно сдержанного голову в таком нервозном состоянии, но понять его было можно: больше половины испечённого сегодня хлеба пропадёт впустую, сколько это продлится — неизвестно, а тут ещё и новенький туману решил напустить.

По двору пролетел порыв стылого сентябрьского ветра, который пах близкими первыми заморозками и скорой зимой, и я невольно поёжился: старая, с чужого плеча, телогрейка тепла почти давала, а обзавестись собственной подходящей сезону одеждой я до сих пор не сподобился.

Андрей Яковлевич заметил и покачал головой:

— Одёжа у тебя — срам один, конечно. Юродивый на паперти и то лучше одет бывает. Не позорился бы, ведь не пьянь какая подзаборная.

Я поморщился и махнул рукой:

— Да всё недосуг, Андрей Яковлевич... Да и в холоде человек стареет медленнее. Ну да не о том ведь речь! Я ж чего пришёл? Андрей Яковлевич, я знаю, как слободу от напасти уберечь.

Голова задумался, несколько секунд смотрел на меня внимательно, затем медленно кивнул и сказал уже более спокойно и деловито, будто обрадовался подвернувшейся возможности не думать больше о неудачной торговле:

— Ну, коли так, пойдем в избу, потолкуем. Сдаётся мне, не на две минуты это.

Изба Андрея Яковлевича была больше нашей, светлая, чистая и аккуратная. Чувствовалось, в отличие от бобыльей берлоги Василича, присутствие женской руки. Полы выскоблены до белизны, печь побелена, на столе чистая скатерть, у стен тяжелые сундуки. Ни пылинки нигде, ни паутинки. В дальней стене маленькая, меньше человеческого роста, дверь — там, вероятно, находилась светлица, в которой проводила последние незамужние дни Марья Андреевна. Братья же Иван и Борис обитали в отдельной пристроенной клети с отдельным входом.

Я поискал взглядом красный угол, нашёл, машинально перекрестился.

— Марья! — строгим громким голосом произнёс Андрей Яковлевич. — Еду на стол подай.

За дверью светлицы раздался шум, и в избу выглянула Марья.

— Чего смотришь? — так же строго сказал ей отец. — Гость у нас. Стол накрой, а братьям в клеть снеси.

— Го-о-ость...! — насмешливо прыснула Марья. — Что, Максим, нешто уже все углы во дворе женихом моим посчитал, решил за дела взяться?

Я почесал бороду.

— Ну, Марья, иной-то раз и он меня, бывает...

Андрей Яковлевич цыкнул на дочь. Она притворно вздохнула, вышла из светлицы и направилась к печи.

— Иду-иду, батюшка... Воле твоей покоряюсь.

Она снова захихикала, а из светлицы раздался приглушённый возмущенный голос матери:

— Андрей, а ну не обижай девочку!

Марья засмеялась в полный голос, и украдкой показала мне язык, а Андрей Яковлевич вздохнул и развёл руками — вот так, мол, и живём.

На стол Марья поставила кашу — не разваренный овёс, а настоящую, пшённую: горячую, исходящую паром; ржаной хлеб, копчёное сало и свежий лук. От запахов у меня голова пошла кругом.