Юродивый

Глава 21

— Чего сидишь? — хмуро спросил Василич в один из дней, когда вернулся с рынка и вошёл в сени. — В Кремль-то не кличут, что ли?

Это он так подкалывать меня пытался, насчёт моего"важного дела", о котором я когда-то рассказал ему. С юмором у старика было туго, поэтому шутки выходили больше похожими на упрёки. Но я уже привык, поэтому ответил спокойно:

— Пока не кличут. Да ты не тревожься, застанешь ещё.

Василич только фыркнул (подозреваю, впрочем, что больше для вида, ибо сложившееся положение дел его более чем устраивало):

— Ну вот скоро и удача тебе, показать, на что горазд. Хворь, сказывают, новая пришла. То ли поляки принесли, то ли англичане, не разберешь. Называют ещё... Ину... Инфру...

Так и не вспомнив, он лишь раздражённо махнул рукой.

— Какая разница, отчего к Господу отправляться...

И скрылся в избе, тяжело хлопнув дверью. А я остался сидеть на лавке в сенях, с оторопью разглядывая древесный узор на стене, потому что знал, о чём говорил старик.

Инфлюэнца. По-нашему — грипп.

Если спросить обывателя двадцать первого века, какие крупные эпидемии в истории человечества он знает, скорее всего, тот сразу и без запинки назовёт "испанку" - страшный грипп, в начале двадцатого века заразивший каждого третьего жителя планеты и убивший десятки миллионов. После раздумий, возможно, вспомнит "чёрную смерть" — чуму, много лет свирепствовашую в средневековой Европе. Самые эрудированные назовут "английский пот" — загадочную болезнь с крайне высокой и быстрой летальностью, несколькими волнами прогулявшуюся по всё той же Европе в начале шестнадцатого века, и не пощадившую в том числе многих королевских и около того персон в разных странах.

Пандемию гриппа 1580 года не вспомнит никто, кроме тех, кому положено это знать по роду службы, и в чьё число я входил.

Болезнь в тот год пришла из Азии торговыми путями, и быстро распространилась по Европе. Какой-то запредельной смертностью эта пандемия не отличалась, но грипп есть грипп, так что вероятность тяжёлого течения и осложнений никто не отменял. В слободе четыре десятка дворов, да две сотни людей, из которых многие каждый божий день выезжают на рынок, и там контактируют с огромным количеством других людей. Лучших условий для заноса вируса в слободу и не придумаешь. А в местных условиях, когда живут семьями все вместе, в одном помещении, стоит заболеть одному — и через седмицу сляжет вся слобода. Молодые и крепкие, вроде меня или братцев Григорьевых, отделаются неделей постельного режима, теплого питья и обтираний в случае очень уж тяжелой лихорадки. Старикам, вроде того же Василича, чьи организмы ослаблены, и маленьким детям с ещё неразвитым иммунитетом, может повезти меньше. До вакцинации ещё без малого лет триста, до хотя бы относительно эффективных препаратов и того больше. Да и так, седмица-другая простоя без работы — это упущенный заработок, испорченные зря продукты...

Когда слушаешь обо всех этих событиях на лекции по инфекционным болезням в институте, о парализованной экономике, о тысячах унесённых жизней, все это кажется невероятно далёким и каким-то ненастоящим. Здесь же масштаб пандемии ограничен двумя сотнями соседей, за которых уже (странное дело) чувствуется какая-то ответственность, что ли. Стариков в слободе насчитывалось человек тридцать, маленьких детей - плюс-минус столько же. Итого в группе риска минимум полсотни, из которых человек пять-шесть могут не пережить встречи с хворью — и это по самым оптимистичным прикидкам. Стоили эти жизни того, чтобы попытаться что-то сделать? Для меня — да, поэтому я накинул на плечи телогрейку, на голову натянул странного вида бесформенную шапку, вышел из сеней и отправился искать слободского голову Андрея Яковлевича.

Дверь конюшни была открыта, внутри Стёпка увлеченно вытирал шкуру своего четвероногого друга. Рыжик с крайне довольным выражением морды жевал свежее сено. На крыше конюшни светлым пятном белели свежие доски — Фёдор Григорьев сдержал слово.

Алексей Матвеевич, которого я не так давно избавил от хронической боли в спине, и тем доказал свое право заниматься лекарством, приходился Фёдору и его брату двоюродным дядькой, и, хоть и был калачником, знакомства в Москве водил хорошие. Услышав от племянника, что надо бы помочь хорошему человеку, Алексей Матвеевич расстарался, и недавним утром телега с парой десятков свежих, пахнущих деревом и покрытых каплями смолы, досок прикатила прямо к нашим воротам. По-хорошему, конечно, надо было бы дать им просохнуть, чтобы не повело, но выбирать не приходилось — надвигалась зима, и крыша Рыжикова обиталища срочно требовала ремонта. Это уже потом я узнал, что крыть конюшню тёсом — довольно расточительно, и чаще обходятся тонкими планками или вовсе соломой, а тогда в один день, удивившись собственной сноровке, без особых проблем снял остатки старых досок, которые крошились и разваливались в руках, и положил новые. Крепились доски без гвоздей, а только за счёт собственного веса, и упора в соседние, а навыки работы с топором словно сами собой в нужный момент всплыли в памяти. Стыки между досками тщательно промазал глиной, которую откуда-то притащил Стёпка — парнишка было в радость поучаствовать в важном деле. Ни о каких рабочих рукавицах я, разумеется, с самого начала не подумал, и знатно извозился руками в смоле, так что до конца дня пальцы забавно слипались.

Василич, когда увидел, лишь покачал головой, и с подозрением спросил, откуда добро. Я гордо ответил, что это моё лекарское дело даёт результат. Старик снова покачал головой, и больше ничего не сказал, хотя жаловаться ему было грех, поскольку и его дело благодаря моим ежедневным чудесам со свежим тестом шло в гору. Настолько в гору, что на рынке он перебрался на другое торговое место, с более широким прилавком и подальше от завистливых глаз соседей по хлебному ряду. Те же завистники пытались потом наушничать голове, что старый Калачёв, дескать, дела ведёт нечестно и переманивает покупателей, на что Андрей Яковлевич им ответил, чтобы они сами лучше старались, поскольку покупатель не дурак, и сам понимает, чьи калачи ему больше по нраву.

На рассудительность этого человека я надеялся и сейчас, когда шёл предлагать свой план спасения слободы от надвигающейся хвори.

Праздно шатающихся бездельников вроде меня в слободе не водилось, поэтому людей на улице в этот час было немного. Те, что встретились, останавливались и здоровались — странный псковский племянник Ивана Васильевича быстро стал пользоваться уважением.