Юродивый

Андрей Яковлевич сел, как полагалось, во главе, меня усадил рядом. Отрезал себе изрядный кусок ароматного копчёного сала с темными прожилками, положил на ломоть хлеба, откусил, принялся жевать. Потом откусил от луковицы сразу половину, захрустел.

— Вот, Максим, видал? — сказал он, жуя, и продемонстрировал мне надкусанную луковицу так, словно она была итогом его долгого упорного труда. — Первое средство от всех хворей... Да ты не стесняйся, угощайся.

Меня долго уговаривать не пришлось, поэтому следующие несколько минут прошли в сосредоточенной тишине, изредка прерываемой хрустом лука. Наконец Андрей Яковлевич выскреб последние крупинки из миски, отодвинул её в сторону, неторопливо отёр бороду и глянул на меня.

— Ну, теперь сказывай, Максим.

Я, сытый и довольный, заговорил:

— В общем, Андрей Яковлевич, дело такое. Зараза эта переносится по воздуху, от больного человека к здоровому. Кто хворает, у того лихорадка, голова болит и кашель изводит. Кто посильнее да поздоровее, тот седмицу-полторы помучается, да и на поправку пойдет. А вот старики и дети малые могут и того...

Андрей Яковлевич поднял руку, прерывая меня:

— Чудно говоришь. Как это — воздухом? От воды нечистой, знаю, бывает, животом болеют. А воздухом — не слыхал.

— Ну... Вот так, Андрей Яковлевич. Зараза сидит в глотке, и с воздухом из больного наружу выходит. А ежели кто тот воздух вдохнёт, а здоровья, чтобы заразу сразу побороть, не хватит, так тоже захворает. Два-три дня на то надо, а до тех пор — неясно будет. Стало быть, коли из города хоть несколько человек придёт, у которых уже зараза сидит, так через седмицу вся слобода в лихорадке сляжет.

Крайне примитивное, конечно, изложение понятий о воздушно-капельном пути передачи инфекции и инкубационном периоде, но голове и того хватило, чтобы крепко озадачиться и задуматься. По лицу его видно было, как трудно даётся ему новая, непонятная информация. Он пожевал губами, порисовал что-то пальцем на скатерти, несколько раз огладил бороду, и глянул, будто в поисках совета, на иконы в красном углу. Наконец, снова поднял глаза на меня.

— Воздухом, стало быть... Чудно это, — повторил он, и вдруг проговорил негромко, с нажимом, чуть наклонясь вперёд над столом: — Ты, Максим, парень вроде неглупый, но порой как дитё малое, ей-богу. Знаешь, что с тобой за такие слова на людях бы сделали?

В мире, где болезни считаются воздаянием за грехи, такого вопроса следовало ожидать даже раньше. Я пожал плечами.

— Подозреваю, что ничего хорошего. Но мы же не на людях, Андрей Яковлевич? Просто два человека разговаривают. Один знает, что нужно делать, а другой имеет возможность это организовать. С молитвой, благословением, как положено. Если посчитает нужным, конечно.

Я выразительно глянул в тот же красный угол, и неторопливо перекрестился.

— На всё ведь воля Божья, так, Андрей Яковлевич?

Голова смотрел на меня несколько мгновений, затем фыркнул, и покачал головой:

— Шельмец... Бог с тобой. Коли знаешь, чего делать, так давай, говори. Послушаю, там решим.

Я кивнул удовлетворённо.

— Вот приятно, Андрей Яковлевич, дело с понятливым человеком иметь. Сразу видно: не о себе, о людях печёшься.

Я так же наклонился вперёд над столом, как сам голова минуту назад, и похожим же тоном произнёс:

— Скажи, Андрей Яковлевич, на сколько времени в слободе припасов хватит?