Юродивый

— Господи, помилуй... Твоё счастье, что хозяин нынче к юродивым благоволит, не велел гнать. Тут стой покуда, весть снесу, да вернусь, что хозяин скажет. А кабы моя воля, так я бы ваше племя за версту не подпускал. Украдёшь ещё чего-нибудь...

Последние слова я услышал уже через захлопнувшееся окошко, так что возмущаться смысла не было, оставалось только ждать.

Простоял под воротами я, по ощущениям, минут двадцать. Наконец окошко снова распахнулось, и голос оттуда недовольно буркнул:

— Входи.

С той стороны заскрипел засов, и створка ворот подалась внутрь, немного, как раз человеку протиснуться.

Ермолин вышел встретить меня на улицу. Он стоял у крыльца своей двухэтажной избы, и смотрел на меня спокойно и молчаРасстались-то мы не сказать, чтобы большими друзьями... До сих пор меня колдуном и безбожником считает?

Впрочем, выглядел Иван Ефимович намного лучше, чем в нашу прошлую встречу. Он выпрямился, расправил плечи, стал повыше, и порумянел лицом, будто спал с плеч тяжкий, давно позволивший груз. Даже седины в бороде на первый взгляд стало поменьше.

Я подошёл ближе, положил руку на грудь, и поклонился.

— Здрав будь, Иван Ефимович.

Купец ответил не сразу. Он долго рассматривал меня, оглаживая бороду, лишь затем ответил спокойно:

— И тебе поздорову, Васька-юродивый. Или как тебя теперь нынче кличут?

Разговор с самого начала складывался не так, как я ожидал. Я-то надеялся на добрую встречу старых знакомых, легкую болтовню о погоде и здоровье, и мою ненавязчивую просьбу, которую благодарный Ермолин, конечно же, тут же исполнит. Но встретили меня как-то чересчур холодно.

— Ты уж прости за беспокойство, Иван Ефимович. С просьбой к тебе. Помнится, сказывал ты, что вся Москва знает, что купец Ермолин добро помнит?

Ермолин медленно кивнул.

— Денег хочешь просить?

Я разочарованно вздохнул.

— Иван Ефимович, ну в самом-то деле... Как дочка твоя, здравствует ли?

Ермолин усмехнулся, и огладил бороду.

— Думаешь, не помню? Пойдем, потолкуем, раз уж довелось снова свидеться.

Он провел меня под знакомый навес, под которым в прошлый раз дворовая девка Алёнка подавала ужин, где я так по-дурацки прокололся с колбасой.

Мы сели друг напротив друга.

— А ты, юродивый, стало быть, пристроился где-то?

— Есть такое, Иван Ефимович. Только юродивым меня не кличь. Максимом меня зовут, я о том тебе уже говорил.

Ермолин покивал.

— Дочка здравствует. Нынче с матерью в деревню поехали. Только вот о замужестве теперь ничего слышать не хочет, говорит, поеду, батюшка, в Англию, лекарскому делу учиться.

— Ну... Всяко ж лучше, чем хворенькая, разве нет, Иван Ефимович? — хмыкнул я.

— Да где ж видано, чтобы девица лекарскому делу училась... — Ермолин махнул рукой. — Да не о том речь. Ты лучше меня послушай. Я вот нынче в монастыре был, цельную седмицу... Не было мне покоя после чудес твоих, вот и поехал. Молился, постился, а потом настоятелю всё, как есть изложил. И что ты думаешь? Не велел тебя безбожником величать. Мол, раз дело доброе, да с именем Господним и крестным знамением, значит, и воля на то Господня, а коли ты лжец или колдун, так грех на тебе одном, и судить тебя не нам, рабам, а Господу.

Я обрадовался.

— Так ведь, Иван Ефимович, и я, можно сказать, за тем к тебе. Хочу лекарем в слободу наняться. Дашь поруку?