Юродивый

Глава 18

В дом меня Ермолин не пригласил.

— Негоже стороннему человеку, — объяснил он.

“А в прошлый-то раз, как прижало, так и грязного да вонючего впустил, и ничего", подумал я с некоторой обидой.

Написать поручительное письмо он тоже согласился не сразу.

— Сам понимаешь, дело тонкое. Моё имя дорогого стоит, я, хоть и не боярского рода, но человек не последний... Случись чего, слухи быстро пойдут.

Такое отношение меня задевало. Будто и не помнил купец чудесного исцеления дочери, принимал, как должное. С одной стороны, я мог его понять: репутация в торговых делах действительно очень важна. Недругам да злопыхателям только дай повод прицепиться, и заработанные годами доверие и уважение деловых партнёров полетят коту под хвост. Тем паче, если намекнут на пособничество в колдовстве: с таким никто дел вести не захочет. С другой, хотелось всё же хоть какой-то признательности. Иван же Ефимович был искренне уверен, что уже и так сполна отблагодарил меня, хотя бы не донеся о чуде церковникам. Для него это действительно был настоящий подвиг, ибо творить чудеса в его картине мира мог только Господь. Прочие же претенденты могли быть либо мошенниками и обманщиками (что ещё не так страшно), либо колдунами и нехристями (а это уже серьёзно).

Колдуном меня считать он перестал после того, как узнал, что я получил благословение от отца Михаила.

— Деревянная церковь, говоришь? — он задумчиво посмотрел в небо. — От калашников недалече... Рождества Богородицы, стало быть, что в Столешниках. Знаю. Как, говоришь, настоятеля зовут?

— Отче Михаил.

Ермолин покивал.

— Верно, не лукавишь, стало быть... И что, благословил?

После моего утвердительного ответа купец чуть смягчился.

— Достойный человек, знаю его... Колдуна-безбожника враз бы почуял. Стало быть, мошенник ты, что ли? Личину юродскую зачем носил?

То, что из нищего бродяги я превратился в более-менее приличного человека, тревожило его ничуть не меньше, чем другие нестыковки и подозрительные детали.

— Так надо было... — я наклонился вперёд над столом, заглянул Ермолину в лицо, и негромко, проникновенно, сказал, с трудом сдерживая растущее внутри раздражение, — Ты вот о чем подумай, Иван Ефимович... Много ли в твоей жизни достойных дел было? Торговлю справно ведёшь, то тебе к чести. Уважают тебя, знаю. Да только когда время придёт перед Господом предстать, не стыдно ли будет? Разве пост блюсти да с другими купцами расчёты честно вести достаточно? Спросит Он, на что жизнь потратил — что отвечать станешь, Иван Ефимович?

Купец потемнел лицом.

— Язык твой... Все мы грешны!

Я кивнул.

— Не спорю. А только подумай, Иван Ефимович, сколько в Москве детей хворых, как Софья твоя была? А взрослых? За что страдают? А ведь им помочь можно. И за каждым исцелённым, Иван Ефимович, твоя рука может быть. Разве не зачтётся тебе?

— Хворями Господь наш за грехи нас наказывает... — мрачно пробурчал Ермолин, отводя взгляд, и осенил себя крестным знамением.

Я вспомнил худенькую бледную девочку, которую по совету заезжего лекаря едва не уморили голодом, и ещё сильнее разозлился.

— Угу. И Софью твою, да? Она-то где так нагрешить успела?

— Ей за мои прегрешения воспоследовало... Моя вина, Господи, помилуй...

Купец принялся неистово креститься.

Я сказал с неожиданной для самого себя горечью:

— Ты, Иван Ефимович, за именем Господним своё малодушие прячешь... Хочешь, чтобы за тебя всё решали, и как жить тебе, и как поступать... Да только вот, мнится мне, Иван Ефимович, что недосуг Ему за тобой каждую минуту приглядывать. Тебе жизнь дана, вот и живи, а уж отвечать позже будешь. Грешником себя мнишь? Возможность искупить, хоть малую часть, при жизни сама в руки идёт, а ты всё отнекиваешься.

Я встал из-за стола, с шумом отодвинув лавку.

— Прощай, Иван Ефимович. Вижу, не будет у нас с тобой толку. Вся твоя благодетель, выходит, только на словах и есть.

Я хотел было добавить, что и слову его цена невелика, намекая на горделивую фразу "купец Ермолин добро помнит", но тут купец сильно хлопнул ладонью по столу.

— Стой, юродивый... — глухо проговорил он, по-прежнему не поднимая глаз. — Напишу тебе твою поруку... Только уж не обессудь, полной веры тебе всё одно нет. Напишу, что знаю, и что глазами видел. А уж там, кому читать доведётся, пусть тот и решает.

Я и тому был рад.

"...дано в день второй сентября лета семь тысяч девяностого Максиму сыну Юрьеву..."

— Романов моя фамилия.

— Боярином пожалуют, тогда и фамилию заводи, — буркнул Ермолин. Он отложил перо, и присыпал исписанный лист желтоватой бумаги мелким песком из специальной баночки, напоминающей солонку. Дождался, когда излишки чернил впитаются, и с мелким шорохом стряхнул песок под стол, — Рано тебе покуда.

Он поболтал листом в воздухе, придирчиво оглядел под углом, убедился, что чернила полностью высохли, свернул в трубочку и протянул мне.

— Вот тебе моя порука, юродивый. — Ермолин глянул на меня исподлобья. — Да помни: коли на худое употребишь...

Я быстро сунул свиток за пазуху, пока купец не передумал.

— Дай тебе Господь здоровья, Иван Ефимович.

Его лицо скривилось.

— Ступай уже... — пробормотал он и перекрестился. — Господи, помилуй... Не дай оступиться по незнанию...

Я поклонился и попятился к воротам. Кто его знает, сейчас опять что-нибудь как придумает... Колбасу я помнил слишком хорошо.

На полпути к воротам я выпрямился и нарочито громко сказал:

— Дай Бог, свидимся ещё, Иван Ефимович! Молиться за тебя буду! Доброе дело сделал, не сомневайся! Всей Москве благое! Да что там Москве — всему царству, всей земле русской!

Я убедился, что как минимум несколько дворовых людей оторвались от своих дел и хмуро посмотрели в мою сторону, и, довольный собой, направился к воротам. Вряд ли кто-то из работников узнал во мне юродивого, посещавшего купца две седмицы назад, но пусть теперь гадают и шепчутся за спиной у Ермолина. Людская молва способна что угодно превратить в значимое событие, а, когда пересуды дойдут до купеческих ушей, тот, глядишь, и задумается над своим поведением и отношением к другим. Ну а чего он, в самом деле? Василич вон тоже набожный, но сообразительный, и с ним у нас проблем нет. А Ермолин будто при жизни в святые метит...

До ворот оставалось совсем немного, когда я внезапно уловил за спиной звук тихих шагов, а затем чьи-то руки схватили меня за плечи.