Юродивый

— От тебя есть, твоя правда. Да только то вопрос серьезный, вот так, с наскоку, не решается. Сход надо будет собирать. Опять же, рекомендации нужны, а лучше грамота лекарская.

— А вот ты за меня слово и замолвишь.

— Да моё-то слово чего стоит? — Василич махнул рукой. — Повыше кого надобно, купца, али боярина... А рожу-то казать не боишься боле?

— А... Волков бояться - в лес не ходить, знаешь такую поговорку, Василич? Кому надо, те пусть приходят, отобьюсь. Я кости не только лечить, я их ещё и ломать мастер. Да и нет за мной вины большой.

О том, что истинной причины интереса ко мне служивых людей я до сих пор не знал, пришлось умолчать. Старик же был уверен, что причина в моей драке со стрельцами и попорченном лице стрелецкого головы.

Василич оказался прав. Слободской голова, которого мы нашли в земской избе, предметно разговаривать отказался. Он сидел за длинным столом, обложившись книгами, что-то старательно подсчитывал, сверялся, а потом записывал в одну из книг.

— Племянник, стало быть? Из Пскову? Звать как?

— Максим Романов. Желаю к вам в слободу лекарем. Возьмёте?

— Рома-анов... — протянул голова. — Иван Васильевич, а чего ж ты не сказывал никогда, что у тебя знатные в родичах ходят?

— Да не знатный я, обыкновенный.

— Ну а коли обыкновенный, так и фамилию тебе носить рановато, больно молод ещё. Максим, стало быть.

Голова отложил перо.

— А что, Иван Васильевич, хорош племянник в лекарском деле-то?

Старик кивнул.

— Был бы плох, Андрей Яковлевич, я бы и не привел.

Голова кинул на меня пытливый взгляд.

— Обучался делу где? В монастыре? Грамота есть?

Я растерялся, а потому пожал плечами.

— Да нет, сам как-то.

Вмешался Василич:

— Он во Пскове у тамошнего лекаря стрелецкого в учениках сызмальства ходил.

— Ну да, точно. — обрадованно закивал я. — В учениках ходил, много лет.

— Ну, коли много лет... А поручиться кто может за тебя?

Я кивнул на Василича.

— Вон, дядька молодым козликом бегает. А всего-то ему спину поправил.

Голова вздохнул и развёл руками.

— Иван Васильевич, сам знаешь: ты родич, тут твоё слово на сходе веса иметь не будет. А лекарское дело штука тонкая, на веру нельзя. Коли и брать тебя, так под мою ответственность, а я за людей слободских отвечаю. Может ещё кто тебе поруку дать, Максим? А то коли нет, так и не обессудь.

— Будет, будет тебе порука, Андрей Яковлевич. — твёрдо сказал я. — Не того ради я из Пскову добирался, чтобы попусту воду мутить.

— Ну а коли будет, так и через седмицу, стало быть, сход соберём. Добрый лекарь всегда ко двору. Молод больно, правда... — с сомнением повторил голова.

— А ты на возраст не смотри, Андрей Яковлевич. Руки у парня что надо, и голова на месте.

— Да я-то чего, Иван Васильевич? Мое дело весть в приказ послать, а быть ли тому — сходу думать. Придёшься по нраву, Максим, так и выйдет тебе благоприятное решение.

На обратном пути Василич уже привычно ворчал:

— "Будет тебе порука, Андрей Яковлевич"... Где ж взять её, ту поруку? Помилуй, Господи, вот позору на мои седины...

Я вздохнул, остановился, и почесал бороду.

— Василич, ну не думаешь ведь ты, что я это просто так сболтнул? Есть кому мне поруку дать. Не маленький человек. Только вот незадача...

Я совершенно не помнил путь ко двору купца Ивана Ермолина. Топографическим кретинизмом вроде бы не страдал, да кто ж знал, что надо было запоминать улицы да повороты? Да и когда то было? Положим, до рынка из Калашной слободы я бы добрался. Оттуда, напрягши память, смог бы дойти до слободы Стрелецкой, но это уже не факт. А уж дорогу оттуда к Ермолину и пытаться вспоминать было нечего.

— Что такое?

— Да, вишь, Василич, какое дело... Я дорогу не помню.

— Час от часу не легче... А кто таков твой человек?

— Купец, Иван Ефимович Ермолин. Знаешь такого?

Василич протёр лицо заскорузлой ладонью, и задумчиво уставился в небо.

— Ермолин, Ермолин... Фамилия-от знакомая... Да нет, не знаю. Ермолиных в Москве много.

— Ну... — неуверенно сказал я. — У него ещё дочка маленькая, Софьей звать.

И почему я решил, что Василич должен непременно знать Ермолина? Задача усложнялась.

— А, ну то да, то важно. Не знаю, как во Пскове, а у нас каждого купца не по батюшке, а по отпрыскам кличут.

— Что, правда, то ли?

— Тьфу ты... Дурной. Чем хоть торгует Ермолин?

Я молча развёл руками. Василич досадливо хлопнул себя по лбу, и покачал головой.

— Стало быть, надо за седмицу найти в Москве купца, о котором только имя и ведомо... Ну да ладно, найдем. Чай, не иголка в сене. Кто-нибудь, да знает твоего Ермолина. Староста рыночный, хотя бы... Только ты тогда, Максим, завтра со мной да Степаном на рынок пойдешь, а то мне несподручно будет в одночасье и торговать, и старосту искать, понял?

— А чего ж не понять. Я только рад буду, засиделся уже.

— Вот и ладно... А ты, стало быть, его тоже от хвори какой ходил?

— Да не... — начал я, и осёкся. — Не обессудь, Василич. Чужие хвори обсуждать — дело дурное.

Старик хмыкнул с одобрением.

— А вот это верно сказано. Я бы тоже не хотел, чтобы о моих хворях кто праздно любопытствовал. Слухи быстро расходятся, а лихие люди могут и против меня обернуть.

Я испытывал глубокие сомнения насчёт того, что болезни старика могут для кого-то представлять интерес, поэтому молча кивнул.

На следующее утро, доставая из ледника дежу с тестом, я сделал то, о чем с интересом раздумывал последние дни. Я заранее тщательно вымыл руки, а спустившись в ледник, положил ладонь на поверхность теста, закрыл глаза и сосредоточился.

Извини, а что ты сейчас делаешь?

— Проверяю теорию.

Бессмысленно. Грибки и лактобактерии невосприимчивы к твоей силе.

— А ты попробуй.

А сам?

Зараза... Знает, на что надавить. Я сосредоточился сильнее, стараясь полностью отрешиться от окружающей обстановки и почувствовать течение потоков в теле, и, в конце концов, несколько голубых искорок сорвались с пальцев, нырнули вглубь и растеклись в бело-серой массе.

Неплохо.

Когда Василич начал разминать тесто перед лепкой калачей, он озадаченно остановился, и почесал затылок тыльной стороной кулака.

—Вот ведь диво какое...

— Что такое, Василич?

— Тесто нынче доброе. Вот глянь, будто дышит ажно.