Юродивый

Глава 14

— Отче, к слову, велел тебе в ножки кланяться, Василич, так что вот.

Я прижал ладонь к груди и поклонился старику в пояс.

— Спасибо, что надоумил. Ещё молиться за тебя велел, но с этим у меня пока туго. Как выучу, так первым делом, обещаю.

Старик, впрочем, драматичностью момента не проникся, и глядел, как обычно, хмуро.

— Юродствуешь пошто?

Я выпрямился.

— Не юродствую, Василич. От всего сердца тебя благодарю. Вы с отче Михаилом меня новым человеком сделали. Я ведь всю жизнь в сторонке стоял, не лез, кабы не вышло чего. А теперь, Василич, друже мой старый... — я усмехнулся. — ...будем дела важные делать.

— Всю жизнь? Нешто отче тебе и память вернул?

— Василич, не прикидывайся уже, хватит. Скажи ещё, веришь, что я из Пскова. Не терял я памяти, всегда при мне была, и ты то знаешь прекрасно.

Старик проворчал:

— А мне какое дело, псковский ты, костромской, али ещё чей, коли ты человек полезный. Вреда от тебя нет, а толку много, вот и не лезу с расспросами-от...

— Ну и славно, что не лез. А то я бы тебе со страху лгать стал, да выдумывать, и не вышло бы у нас с тобой ничего путного.

— А теперь, стало быть, не боишься?

— Боюсь, Василич. — признался я. — До одури боюсь. Только, кроме меня, никто то дело не сделает, потому как не знает ничего. А коли не делать — беда будет. Большая. Потому и нельзя мне сидеть ровно, да прятаться. Надо браться и делать, а там на все воля божья.

Я перекрестился, и поймал себя на мысли, что сделал это не для Василича, а для себя.

— А ты мне помогать будешь.

Старик хмыкнул.

— Это что же, я тебя в помощники взял, а теперь наоборот выходит?

— Ты не волнуйся, Василич, я в долгу не останусь. Никак мне без тебя. Я ведь порядков местных, считай, совсем не знаю. А тебе да Стёпке мы заработаем. И крышу хватит починить, и мальцу на бумагу. Только обещай, Василич, что не выдашь меня служивым, или ещё кому. Ежели что не по тебе станет, ты прямо скажи, и я сам уйду.

Мы сидели за столом в избе, куда Василич сегодня после посещения церкви меня позвал. Неказисто было убранство, небогато, да, видно, двум мужчинам, старому и молодому, и того хватало. Стол, две лавки, печь, сундук да красный угол с иконами. Мебель простая, грубая. Ну а что ещё нужно, если задуматься? Было бы, какой кусок в рот положить, да голову на ночь приткнуть.

Насчёт "куска в рот положить", как ни странно, старик сегодня расстарался. Кроме привычной уже каши, поставил на стол капусту, огурцы малосольные, редьку в меду, да заварил чаю травяного.

Водилась, как оказалось, у Василича, и глиняная посуда, по-крайней мере, кружки. Он сидел напротив, шумно прихлебывал ароматный отвар и заедал редькой с мёдом, зачерпывая деревянной ложкой и роняя золотые капли на стол. После очередного глотка он принялся катать кружку в ладонях, внимательно высматривая что-то на ее дне.

— Сказывают, у высоких бояр нынче порядки такие, что и крест целовавши, солгут, и матушку родную силой на постриг отправят... — проговорил Василич негромко, продолжая пялиться куда-то внутрь кружки. — А мы, люди простые, старые порядки блюдём... А старый порядок таков, что ежели кого в дом свой впустил да за стол усадил, тот тебе теперь гостем будет. А против гостя худое мыслить — грех великий...

Кружка глухо стукнула о столешницу. Это была едва ли не самая его длинная речь за все время нашего знакомства.

— А и ты мне, Максим, обещай. Я-от стар уже, скоро перед Господом предстать придётся, так что за себя не опасаюсь. Обещай, что от дела твоего Степану беды не будет — вот чего боюсь. Можешь ты такое слово дать?

Я тяжело задумался.

— Сказал бы, что могу, Василич, да язык не повернется. Солгать придётся. А только если не сделать, то всем худо будет.

— А ещё помощи просишь... — Василич перекрестился. — Господи, помилуй... За кого радеть прикажешь? За внука кровного, аль за соседа, который здоровается не каждый день?

— Сам решай, Василич. Просить — прошу, а неволить тебя не могу.

Старик внезапно врезал кулаком по столешнице, отчего чашки и плошки подпрыгнули и жалобно стукнулись.

— Не можешь! — рявкнул он. — Не можешь, то правда твоя! А только грех на душу мою со своей возложить хочешь! Страху наводишь да тайны! Решай, мол, Иван Васильевич! А я человек маленький, моё дело вон, калачи печь! Сказывай толком, что за дело у тебя такое страшное да важное, а уж там решать буду, с тобой я, али в стороне!

Я отхлебнул травяного взвара. Ну, спрашивает — уже хорошо. Значит, раздумывает, сомневается, иначе бы уже прочь со двора погнал. А мне без его помощи никак...

— А дело, Василич, у меня такое, что надобно мне лекарем стать. Да не простым, а на всю Москву первым, чтобы в каждом уголке знали.

— И что тебе с того? Нешто отче Михаил тебя на гордыню благословил? Не поверю в то! Лукавишь, поди?

— А то, Василич, что надобно мне, чтобы когда в Кремле кто занеможет, так мое имя бы вспомнили, и призвали. В Кремль мне надо, Василич, вот какое дело.

Василич сплюнул и скривился.

— Стало быть, сребролюбец? Повыше залезть хочешь? Обознался в тебе отче Михаил, стало быть, да и я, Господи, помилуй...

— Не гони коней, Василич. Серебро, это, конечно, хорошо, да мне не за тем. Сам же понимаешь, хороший лекарь и без того бедствовать не станет. А мне для другого надобно.

— А ты не юли, толком сказывай!

— Да вот и сказываю. Змей в Кремле сидит, и против государя да царевичей худое мыслит. И только я про то знаю.

Василич резко выпрямился, замер, перекрестился и забормотал, бегая глазами по избе:

— Да как же... Как же возможно такое... Нельзя, нельзя... Надо челобитную боярину какому, или дьяку приказному...

— Да не выйдет. Сам же сказывал, они новыми порядками живут. Какое им дело? Был бы карман полон, да семья устроена. А то и вовсе в сговоре окажутся. Скажут, поклёп возвожу, челобитную в печь, а меня в темницу. Так что только мне самому, Василич, а из этих доверять никому нельзя.

Я встал из-за стола, обошёл старика и мягко похлопал по плечу.

— Так что пойдём, старинушка, к вашему тутошнему главному. Буду лекарем к вам в слободу проситься. Хватит мне взаперти сидеть да думы думать, надо в люди выбиваться и дела делать.

— Так есть у нас лекарь-то... Хотя, чего греха таить, я и сам думал тебе предложить.

— Ну и что, что есть? Ты сам мне в первый день сказывал, что от него толку нет. А от меня есть же, скажи, Василич?

Старик согласно кивнул, но вставать и идти никуда не собирался.