Юродивый

Тесто и впрямь выглядело необычно: легкое, воздушное, поверхность будто переливалась жемчужно-серебристым блеском в свете свечных фонарей.

— Диво... — повторил Василич. — Ну-ка, плесни воды, руки ополоснуть...

А уж когда готовые калачи вынули из печи, пришёл черёд и мне удивляться. Знатные вышли калачи, на загляденье: один к одному, с красивой корочкой ровного золотисто-карамельного цвета, и пахли не только хлебом, а будто ещё свежим мёдом и цветущим лугом.

— Такое и на царский стол подать не зазорно! Должно быть, мука хорошая была, — продолжал удивляться Василич, а я только таинственно посмеивался.

По приезду на рынок Василич велел мне разгрузить повозку.

— Мы со Степаном сейчас коня в стойло отвезем, а после к старосте. Тебя не возьму, у тебя язык без костей, как сболтнёшь чего — не отбрехаться будет. А Степану пора учиться разговоры держать. Калачи в клеть снеси, чтобы пыли не нанесло, да сиди тихо. Как обернемся, торговать станем

Мальчишка важно надулся, взял Рыжика за поводья, и они с дедом ушли прочь.

"Сиди тихо... Ага, щас. Как же. Пока вы там ходить будете, все покупатели уже у других возмут, и пойдут калачи на сухари", — подумал я про себя. Пускать такие калачи на сухари я не собирался, тем более, сам к ним руку приложил. "Уж мог бы и сам догадаться, не первый день торгуешь... Старосту, небось, и после найти можно".

Я взял в темной и тесной бревенчатой клети белую тряпицу, накрыл прилавок, развернул тяжелый узел и принялся выкладывать калачи. Они до сих пор сохраняли тепло печи, и будто исходили мягким золотистым светом. Закончив, я вытащил из клети полено, поставил на пока, и уселся за прилавок с важным видом, полный готовности торговать. Потом вспомнил, что на Василиче в день первой встречи был надет ещё и фартук, пошарил в клети, нашел и натянул его на себя. Завязки на спине сошлись кое-как: все ж Василич телом был сильно поменьше моего.

Рынок понемногу оживал. Над городом еще только вставало позднее солнце — сказывалось приближение осени — а тут уже гудели голоса, скрипели колеса, ржали кони, раздавался шум разгружаемых коробов с товаром. Между рядов и прилавков сновали шустрые молодые девки, неторопливо вышагивали солидные пожилые дамы. Одна из них, невысокая, плотная, в глухой серой накидке, скреплённой брошью под подбородком, и полностью покрывающей голову и плечи, остановилась у моего прилавка, и внимательно разглядывала аккуратно разложенные калачи.

— Ох, каковы... Твои, что ль, молодец?

Она подняла взгляд на меня.

Я широко улыбнулся.

— Не, то дядьки моего. А я так, за прилавком стою.

Женщина осторожно потрогали калач кончиком пальца.

— Мягонький... А что, молодец, хороши ли у дядьки калачи-то?

— Ох, матушка...— я наклонился вперед и опёрся локтями о прилавок, приблизившись к женщине, и ещё раз широко улыбнулся. — Вот те крест — во всей Москве лучше не сыщешь.

Я мечтательно покачал головой, показывая, в каком восторге пребываю сам от "дядькиной" выпечки.

— Кто тот калач съест, матушка, у того глазки блестят, щёчки румянятся, а походка — будто лебедь белая плывет... Вот какие калачи дядька печёт. Да вот беда, матушка: тебе-то оно без надобности.

— Это чего это вдруг? — женщина нахмурилась и отодвинулась.

Я притворно развёл руками.

— Так ведь, матушка, такую статную боярыню красить — только портить!

Она поняла, что я имею в виду, смутилась, захихикала, как молодая девчонка, и махнула на меня рукой.

— Ой, шельмец...! Ну давай, давай, что ли, три штуки-то!

В общем, когда спустя час с небольшим Василич и Стёпка вернулись от рыночного старосты, прилавок оказался пуст, а соседи по торговому ряду недовольно косились.