Спайдер и Сторми

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

МАССАЧУСЕТС, НАШИ ДНИ

Где-то лет в двадцать пять я познакомился с девушкой по имени Морган.

Она наткнулась на меня во время моей смены на кладбище. Я только закончил пропалывать участок вокруг могил моих родителей, когда заметил симпатичную молодую женщину, рыдающую над могилой мёртворождённого сына своей сестры.

— Я чувствую себя так странно, — сказала Морган сквозь слёзы, принимая салфетку из пачки, которую я всегда носил в кармане на такие случаи. — Я даже не знала его. И это такая несправедливость, что никогда уже не узнаю.

— Мы часто скорбим по двум разным причинам, — ответил я, думая о её бедной сестре и не в силах представить, каково это — вынашивать ребёнка несколько месяцев, а потом похоронить его, не услышав даже его первого крика. — Мы скорбим о том, что было, и мы скорбим о том, что могло бы быть. Иногда мы скорбим только о чём-то одном, и, к сожалению, в вашем случае это явно второе. И вы правы — это несправедливо.

Я не ожидал, что мои слова приведут к чему-то. Это было не только для неё, но и для меня. Я тоже проливал слёзы по родителям, которые никогда не увидят, как я стал более-менее стабильным человеком с дипломом колледжа, водительскими правами и постоянной работой. Но мои слова затронули что-то внутри неё, и Морган рухнула в мои объятия, рыдая из-за боли сестры и племянника, которого никогда не сможет взять на руки и узнать. Я вытирал её слёзы, удивляясь, что у меня хватает смелости быть таким решительным с незнакомкой, особенно с привлекательной представительницей противоположного пола.

А потом, в неожиданный и ничем не спровоцированный момент, она поцеловала меня.

Полноценный страстный поцелуй развернулся прямо посреди кладбища, где я работал, в нескольких ярдах от места, где навеки покоились мои родители. Хаотичная буря сплетённых языков и переплетённых конечностей, вкус соли и скорби, смешивающийся между нашими раскрытыми ртами. Морган запустила руки в мои волосы, крепко дёргая их, держась за них, как за спасательный круг, словно, если отпустит, сама присоединится к тем, кто пребывает в бесконечном сне. В момент отчаяния, затаив дыхание, она спросила, есть ли у меня презерватив, и, конечно, у меня его не было, потому что зачем он мне? Секс со случайными женщинами не был тем, чем я занимался.. да, собственно, никогда.

— Ничего, всё нормально, — ответила она, задыхаясь, быстро расстёгивая мой ремень. — Я на таблетках.

Это было самое волнующее, самое беспечное, самое безумное, что я когда-либо делал в своей жизни — заниматься незащищённым сексом с незнакомой женщиной в тени кладбища. Но я не мог найти ни единой проклятой причины считать, что мы сделали что-то не так.

Нам нужно было разрядиться. Нам нужно было веселье. Нам нужна была эйфория от участия в самом первобытном из актов, в самой сути того, что значит быть живым, дышащим человеком. Даже если мы оба знали, что никогда больше не увидимся — так оно и вышло.

И теперь эта женщина, имя которой я до сих пор не знал, напомнила мне об этом моменте в моей жизни. О Морган и том кратком миге, когда наши пути пересеклись. О волнении, скандале и всём том хорошем, что есть в жизни, когда в остальном вокруг не было ничего хорошего.

Я почувствовал это в тот момент, когда её рука схватила мою, а острый ноготь проследил линии, врезанные в мою кожу, словно женщина хотела запомнить каждое прикосновение к татуировкам. Хотя не хотел этого чувствовать — Бог знает, я потратил достаточно времени, сопротивляясь именно этому. Связи. Взаимозависимости. Близости в любом её проявлении. Но отрицать, что она возродила то, что я давно оставил умирать, было бы пустой тратой времени и метафорического дыхания.

Это было. Я не хотел, чтобы это было, но это было.

«Она видела меня».

Я рано понял, что надежда часто бывает глупой, предназначенная только для тех, кто ещё не устал от разочарований. Я знал лучше и не мог позволить себе желать чего-то большего, чем этот момент здесь, в этом дворе.

И всё же..

Было так приятно сидеть с ней на этой скамейке на заднем дворе Блейка. Ощущать её присутствие, делить воздух с кем-то ещё. И по мере того как проходили минуты, моё ощущение комфорта росло, колени невольно раздвинулись шире, и моё бедро всё плотнее прижималось к её бедру, пока ткань моих джинсов не соприкоснулась с нитями её платья, а тепло её тела не проникло сквозь каждую нить, пробуждая нервы и разогревая жизнь, пульсирующую в моём осторожничающем сердце.

Это было нехорошо. Я понимал это, едва слыша, что говорила женщина, оглушённый шумом крови в ушах, но всё равно кивнул, не желая, чтобы она подумала, будто я игнорирую её.

«Мне не должно быть важно».

О, но, Боже, это было важно.

Это была прекрасная ночь. Идеальный пример осени в Новой Англии. Но корица и ладан, которые она привнесла в воздух, в сочетании с дымчатым тембром её голоса, окутали меня покоем, которого я никогда прежде не знал. Было осознание, что, как только я выйду из этого кокона, то буду вспоминать эту ночь как самую прекрасную в моей жизни, несмотря на толпу гостей, которые только что вышли во двор, громко болтая и хохоча.

Мы погрузились в тишину, обратив внимание на группу гостей. И я обнаружил, что даже наше молчание было комфортным, когда не должно было быть — слишком комфортным для двух людей, которые ещё не знали имён друг друга, и тревожные звоночки в моей голове звенели громче, чем любой церковный колокол в городе.

Толпа, казалось, проявила особый интерес к одной из цветочных клумб, одобрительно кивнув на несколько мгновений, прежде чем развернуться и направиться обратно в дом, не удостоив нас даже секунды внимания.

Когда они ушли, женщина рядом со мной сказала:

— Возможно, это удивит тебя, потому что я явно олицетворяю всё солнечное и милое, но я на самом деле не люблю вечеринки.

— Я тоже, — ответил я.

— И всё же ты пришёл. — Она рассмеялась с лёгким оттенком торжества и едва уловимым недоверием.

— Мне нечем было заняться, — ответил я небрежно, стараясь вести себя непринуждённо и спокойно, хотя понимал, что, скорее всего, у меня ничего не получается.

Было трудно вести себя как-то иначе, кроме как нервно и потрясённо, когда я знал — так же точно, как знал, что случится нечто ужасное в ту ночь, когда погибли мои родители, — что мой мир уже никогда не будет таким, как до этой вечеринки.