Страница 7 из 59
Дети без имени
— Ты вернулась, — сказал он, глядя Селесте прямо в глаза. — А нам сказали, что папа сам подписал тебе приговор.
В холле стало так тихо, что Яна услышала, как дождь царапает чёрные ворота снаружи.
Мальчик стоял перед ней слишком прямо для своих восьми лет. Худой, бледный, с пальцами, сжатыми в кулаки так крепко, что костяшки побелели. Взгляд у него был не детский — настороженный, больной и упрямый. Он не бросился к ней, не заплакал, не улыбнулся. Он будто боялся поверить собственным глазам и потому держал себя на расстоянии, чтобы, если она исчезнет, не упасть вслед за ней.
Яна смотрела на него и не могла произнести ни слова.
Папа сам подписал тебе приговор.
Слова ударили не только по ней. Дариан тоже услышал их, и что-то в нём изменилось. Не лицо — лицо осталось каменным. Но воздух рядом с ним стал тяжелее, гуще, будто в холл вошла гроза и остановилась за его плечами.
— Теон, — произнёс он тихо.
Мальчик вздрогнул, но не отступил.
— Вы сказали, что она не вернётся.
На верхней лестнице девочка с растрёпанной косой крепче прижала к себе младшую. Та спрятала лицо в складках её платья, но одним глазом всё равно смотрела вниз — на Яну, на Дариана, на серебряные браслеты на чужих запястьях.
— Я сказал, что её нельзя ждать у ворот, — ответил Дариан. — Это разные вещи.
— Нет, — мальчик резко мотнул головой. — Вы сказали Бриане: «Если Селеста войдёт сюда снова, не подпускайте детей». Я слышал.
Яна перевела взгляд на Дариана.
Он не посмотрел на неё. И от этого молчания стало ясно: мальчик говорил правду.
По стенам Чёрной башни пробежала слабая серебряная дрожь. Будто сам дом слушал и не знал, на чью сторону встать.
— Теон, наверх, — приказал Дариан.
— Нет.
Слово прозвучало негромко, но так отчётливо, что Яна невольно сжала пальцы. Мальчик боялся. Она видела это по тому, как часто поднималась и опускалась его грудь, по напряжению у рта, по тому, как он держал подбородок слишком высоко. Он боялся отца. Боялся её. Боялся самого факта, что сейчас внизу стояла женщина, которую он, кажется, ждал и одновременно страшился.
Но всё равно не ушёл.
— Ты не имеешь права говорить ей это, — сказал Дариан.
— А кому имею? — спросил Теон. — Стенам? Они и так всё знают.
На этот раз дрожь прошла уже по полу. Белые линии под ногами Яны вспыхнули, потянулись к лестнице и замерли у ступеней, словно не решаясь приблизиться к детям без разрешения.
Маленькая девочка пискнула.
— Теон, — прошептала девочка с косой, — не надо.
В её голосе была не просьба. Уговор. Такой усталый, взрослый, что у Яны внутри болезненно сжалось. Это были дети, но вели они себя как люди, которых давно научили считать каждый звук опасным.
Дариан сделал шаг к сыну.
Теон отступил.
Не сильно. На полшага. Но отступил.
И это вдруг ударило Яну сильнее, чем суд, цепи и чужая метка. В зале суда Дариан был страшен для всех. Здесь он тоже был страшен — но для собственного ребёнка. Или для ребёнка, который называл его папой, а это было важнее любых формулировок «под моей кровью».
— Не трогайте его, — сказала Яна.
Дариан наконец повернулся к ней.
— Вы не понимаете, во что вмешиваетесь.
— Конечно, не понимаю, — она подняла связанные браслетами руки. — Меня за сегодняшний день успели обвинить, отвергнуть, перевезти в башню, которая дышит, и поставить перед детьми, которые знают обо мне больше, чем я сама. Но я понимаю, когда ребёнок боится сделать шаг к собственному отцу.
Теон посмотрел на неё так, будто она сказала невозможное.
Дариан — так, будто она перешла черту.
— В этой башне вы будете говорить с детьми только с моего разрешения.
Он произнёс это так, будто ставил между ней и лестницей железную решётку. Но Яна заметила другое: Дариан не шагнул вперёд. Не потянулся к Теону, не велел стражам вмешаться, не сорвал с неё взгляд, хотя мог бы одним словом вернуть себе власть над холлом. На мгновение он смотрел на её поднятые руки — на браслеты, на дрожащие пальцы, на то, как она встала между ним и детьми, сама толком не понимая, зачем.
Майра, всё ещё стоявшая на ступенях, вдруг прошептала так тихо, что почти спрятала слова в дыхании: — Папа... она правда не отходит.
Дариан услышал. Яна поняла это по тому, как едва заметно дрогнула линия его рта. Он не смягчился, не отступил, но приказ в нём на мгновение потерял остроту, словно дети увидели не только её страх, но и его растерянность.
— Тогда разрешите.
— Нет.
— Почему?
— Потому что последний раз после ваших разговоров они пытались открыть южные двери.
На лестнице Майра — Яна почему-то сразу поняла, что девочка с косой и есть Майра, — побледнела.
— Мы не пытались, — сказала она слишком быстро.
Дариан посмотрел на неё.
Девочка сжалась, но взгляд не опустила.
— Мы просто хотели посмотреть, правда ли там небо другое.
— За южными дверями нет неба, Майра.
— Но Селеста сказала, что если правильно попросить башню, она покажет дорогу.
Дариан медленно перевёл взгляд на Яну.
И вот теперь в его глазах была ярость. Не огненная, не взрывная, а холодная, такая, от которой хотелось отойти к стене и не дышать.
— Что ещё она вам сказала?
Майра прикусила губу.
— Ничего.
— Майра.
— Я не скажу.
Дариан сделал шаг к лестнице, и все трое детей разом напряглись.
Яна поняла, что сейчас он сорвётся не криком — он был слишком выучен для крика. Он сорвётся приказом, холодным и железным, после которого дети уйдут наверх, двери закроются, а она останется внизу с человеком, который снова станет палачом. И тогда первый тонкий мостик, случайно перекинутый между ней и детьми, рухнет.
Она не знала этих детей.
Но они знали Селесту.
И, кажется, надеялись на неё.
— Стойте, — сказала Яна.
Дариан даже не повернулся.
Тогда она сделала единственное, что пришло в голову: шагнула к белой линии на полу, той самой, что вспыхнула при её появлении, и опустила на неё ладонь.
— Селеста, не трогайте печати, — резко сказал Дариан.
Поздно.
Пол под пальцами оказался не холодным. Он был тёплым, почти живым. Камень дрогнул под ладонью, и от него вверх по руке поднялось странное ощущение — не боль, не жар, а узнавание. Как если бы старый дом, в котором ты никогда не бывала, вдруг распахнул окна и назвал тебя по имени.
Белая линия вспыхнула ярче.
Где-то в глубине башни щёлкнул замок.
Потом ещё один.
И ещё.