Страница 6 из 59
Яна поднялась в экипаж сама, не дожидаясь руки. Дариан сел напротив. Дверца захлопнулась, отрезая их от дождя, двора и чужих взглядов. Внутри пахло кожей, холодным дымом и чем-то древесным. На стенках экипажа были вырезаны те же крылья, что и на ключе.
Колёса тронулись.
Первые минуты они молчали.
Город за окнами плыл серыми пятнами: мокрые мостовые, высокие дома с острыми крышами, редкие прохожие, которые при виде герба Кроу отворачивались или низко склоняли головы. Яна смотрела на них и пыталась собрать себя по кускам.
Её звали Яна Северина. Ей было двадцать восемь. Она жила в обычной квартире, работала с текстами, забывала поливать цветы, терпеть не могла холодный кофе и всегда переходила дорогу на зелёный. Она не верила в драконов, истинные связи и суды в каменных залах. Она не была Селестой Арвен.
Но её руки были руками Селесты. Её голос — голосом Селесты. Её сердце болело так, будто Дариан Кроу разбил именно его.
— Почему я жива? — спросила она наконец.
Дариан смотрел в окно.
— Потому что мёртвая ты удобна Совету.
— А живая удобна тебе?
— Живая ты можешь говорить.
— Но ты мне не веришь.
— Вера здесь давно никого не спасает.
— Тогда зачем тебе мои слова?
Он перевёл на неё взгляд.
— Чтобы понять, какие из них твои.
Яна замерла.
В этом был ответ. Не полный, но настоящий. Он не верил ей, но и не списывал всё на игру. Он искал разницу между Селестой и Яной. Значит, видел её. Пусть не так, как ей хотелось, но видел.
— Ты сказал в суде, что я хотела детей, — произнесла она осторожно. — Что это значит?
— Ты пыталась забрать их из башни.
— Зачем?
— Это я и хочу узнать.
— А если я не вспомню?
— Вспомнишь.
— С чего такая уверенность?
Дариан наклонился вперёд. В полумраке экипажа его глаза снова стали почти чёрными, только золотые искры горели глубже.
— Потому что башня помнит всех, кто входил в неё с ложью. И всех, кто входил с любовью. Если ты была там ради детей, она покажет. Если ради Совета — тоже.
От этих слов стало не легче.
— А если я вообще не та, кто туда входил?
Он молчал так долго, что Яна решила: не ответит.
Потом сказал:
— Тогда нам всем хуже, чем я думал.
Экипаж свернул с мостовой на подъём. За окнами город начал редеть. Дома сменились каменными оградами, потом мокрыми садами, потом голыми деревьями, чьи ветви скребли низкое небо. Дождь стал мельче, но холоднее. На горизонте проступило что-то тёмное.
Башня.
Сначала Яна решила, что это скала. Чёрный зуб, выросший из холма над городом. Но чем ближе они подъезжали, тем отчётливее становились стены, узкие окна, острые выступы, похожие на сложенные крылья. Башня не была высокой в обычном смысле — она была тяжёлой. Присутствующей. Казалось, она смотрит на дорогу и заранее знает, кто приближается.
На воротах не было герба короны.
Только ворон с раскрытыми крыльями и драконье кольцо вокруг него.
Экипаж остановился.
Дариан вышел первым. Когда Яна спустилась следом, браслеты на её запястьях вдруг потеплели. Не обожгли, не сжали — именно потеплели, как будто узнали воздух этого места.
Ворота башни были закрыты.
Дариан достал чёрный ключ.
— Стой рядом со мной и ничего не трогай.
— Прекрасный совет для человека в цепях.
Он посмотрел на её запястья.
— Это не цепи.
— А что?
— Обещание, что ты не умрёшь раньше, чем я решу, кто ты.
— Утешительно.
— Я не утешаю.
— Да, это у тебя пока получается лучше всего.
На этот раз он действительно посмотрел на неё иначе. Не мягко, нет. Но в уголке его рта едва заметно дрогнуло что-то похожее на тень усмешки. Оно исчезло так быстро, что Яна могла бы решить, что ей показалось.
Ключ вошёл в замок.
Башня вздохнула.
Именно так. Не скрипнула, не щёлкнула — вздохнула где-то глубоко в камне. По створкам ворот прошла серебряная рябь, чёрный металл разошёлся без усилия. Изнутри пахнуло холодом, пылью, старым деревом и чем-то неожиданно живым: тёплым хлебом, шерстью, детским страхом.
Яна переступила порог.
Внутри было темнее, чем снаружи, но не пусто. Высокий холл освещали узкие окна под самым потолком. На стенах висели потемневшие портреты, и лица на них казались слишком внимательными. В центре каменного пола был выложен круг из белого камня, похожий на тот, что в зале суда, только без цепей. От него расходились линии к лестницам, дверям, колоннам.
Стоило Яне войти, линии вспыхнули.
Дариан резко обернулся.
— Не двигайся.
Но было поздно.
Белый свет пробежал от пола к стенам, поднялся по колоннам, коснулся портретов. Где-то наверху хлопнула дверь. Потом ещё одна. Потом послышался топот.
Маленькие быстрые шаги.
Яна замерла.
На верхней лестнице появились дети.
Трое.
Старший мальчик лет восьми стоял впереди, худой, темноволосый, в слишком строгой для ребёнка серой куртке. Он держал за руку девочку помладше — тоненькую, с большими глазами и растрёпанной косой. За ними, наполовину прячась в тени, выглядывала совсем маленькая девочка с тёмными кудрями и испуганным лицом.
Дариан сделал шаг вперёд.
— Теон, назад.
Мальчик не послушался.
Он смотрел не на Дариана.
На Яну.
В его лице было столько напряжённого ожидания, что у неё перехватило дыхание. Девочка с косой прижала ладонь ко рту. Младшая вцепилась в перила, будто боялась, что пол исчезнет.
— Селеста, — тихо сказал Дариан, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на страх, — ни слова.
Но мальчик уже спускался.
Медленно. Осторожно. Как к призраку, который может исчезнуть от резкого движения.
Яна не знала, что делать. Не знала, кто эти дети. Не знала, почему при виде их у неё защипало глаза. Но тело Селесты снова помнило — руки сами чуть дрогнули, будто когда-то обнимали этих троих, поправляли воротник старшему, заплетали косу средней, укачивали младшую в темноте.
Мальчик остановился в двух шагах.
У него были глаза Дариана.
Такие же тёмные. Только без золота. Пока без золота.
— Ты вернулась, — сказал он, глядя Селесте прямо в глаза. — А нам сказали, что папа сам подписал тебе приговор.