Страница 47 из 59
Она ударила лепестком по дверце экипажа.
Белая линия башни вспыхнула на дереве.
— Дом, — беззвучно выдохнула она, и звук всё-таки сорвался хрипом. — Забери нас.
Экипаж рванулся вперёд.
Не лошади повезли его.
Вороны.
Чёрные крылья сомкнулись вокруг колёс, подхватили тени экипажа, вытянули дорогу из-под копыт. Дворцовые стены смазались. Белые арки растянулись, как мокрая краска. Крик стражи ушёл назад. Дариан успел вскочить на подножку и захлопнуть дверцу изнутри уже тогда, когда дворец превратился в бледное пятно за окном.
Энни плакала.
Майра тряслась, но держала её за руку.
Теон смотрел на отца с таким выражением, будто только что потерял и нашёл его одновременно.
— Вы больше не палач? — спросил он.
Дариан опустился на сиденье напротив.
На нём не было плаща. На поясе — пустое место, где раньше висел клинок. Казалось, он стал не меньше, а опаснее: без знаков власти человек вдруг оказался самим собой, и это было страшнее любой должности.
— Нет, — сказал он.
— Тогда кто вы?
Вопрос был детский.
И безжалостный.
Дариан посмотрел на своих детей. Потом на Яну, всё ещё держащуюся за плечо, где печать Иллары пыталась снова сомкнуть голос. Его взгляд на миг потемнел так, что она приготовилась к привычному уходу в холод. Но он не ушёл.
— Ваш отец, — сказал он. — Если вы ещё позволите.
Яна отвернулась к окну не сразу. На миг ей захотелось посмотреть на него дольше, чем позволяла осторожность. Не на бывшего палача и не на мужчину из чужой памяти Селесты — на человека, который только что спросил разрешения у собственных детей быть рядом. Это было опаснее любого властного приказа, потому что от такого голоса сердце начинало искать оправдания там, где разум ещё держал оборону.
Теон отвернулся к окну.
Майра заплакала.
Энни высвободила руку из ладони сестры и протянула отцу деревянного ворона. Расколотого, с распахнутой трещиной посередине.
— Починишь?
Дариан взял игрушку.
— Постараюсь.
— Не уходи в трон больше.
Он закрыл глаза.
— Не уйду.
Теон резко сказал:
— Я слышу. Это правда.
И почему-то именно это сломало Яну сильнее всего.
Она отвернулась к окну, пытаясь дышать ровно. Голос возвращался медленно, с царапающей болью, будто печать оставила на горле невидимые следы. Дариан заметил.
— Иллара?
Яна кивнула.
— Она пыталась закрыть мне голос.
— Снова?
— Не полностью. Башня удержала.
Он потянулся к её плечу и остановился.
Теперь он спрашивал молча.
Яна сама отодвинула край ткани.
Печать Совета стала темнее. Но вокруг неё проступил белый узор Чёрной башни, как тонкая защита, обвивающая серый круг. Дариан смотрел на него долго.
— Она больше не может просто забрать голос, — сказал он.
— Но может попытаться.
— Да.
— Значит, в следующий раз я должна успеть первой.
Он поднял глаза.
— Вы говорите так, будто следующий раз неизбежен.
— После сегодняшнего? Конечно.
Он почти улыбнулся.
Почти.
Но за этим почти стояла усталость, и вина, и то новое расстояние между ними, которое появилось после его выбора. Не холодное. Опасно тёплое. Яна не знала, что с ним делать. Вчера он разрывал связь в зале суда. Сегодня отказался от власти перед королём, выбрав её и детей. Между этими двумя точками невозможно было просто провести линию и сказать: теперь всё понятно.
Ничего не было понятно.
Кроме одного.
Они возвращались не в убежище.
В осаду.
Чёрная башня встретила их открытыми воротами.
Бриана стояла на верхних ступенях с двумя слугами и тремя стражами. Волосы выбились из узла, лицо было бледным, но спина — прямой.
— Милорд, — сказала она, когда экипаж остановился. Потом увидела, что на Дариане нет плаща, и слово застряло. — Что случилось?
— Нас объявили беглецами, — ответил он.
Один из слуг охнул.
Бриана не шевельнулась.
— Понятно.
Яна посмотрела на неё с невольным восхищением.
— Просто понятно?
— В Чёрной башне редко бывает иначе, миледи. Вопрос только в том, сколько ворот закрывать.
— Все, — сказал Дариан.
— Нет, — Яна остановилась.
Он повернулся.
— Нет?
— Не все. Если закроем всё, башня снова станет клеткой. Нам нужны ворота для тех, кто захочет войти не по приказу Совета.
Бриана посмотрела на неё так, будто поняла быстрее всех.
— Слуги из внешних домов?
— Стражи, которые служили Дариану, а не короне. Драконы, если такие есть. Все, кто не хочет отдавать детей Сейну.
Дариан смотрел на Яну долго.
— Вы предлагаете открыть осаждённый дом.
— Я предлагаю сделать его не тюрьмой, а крепостью. В крепость входят свои.
Теон, спускаясь из экипажа, тихо сказал:
— А чужие?
Яна посмотрела на ворота.
— Чужие пусть доказывают, что пришли с именем, а не с приказом.
Белые линии вспыхнули под её ногами.
Башня согласилась.
Дальше всё завертелось быстро.
Не красиво. Не как в песнях о героических осадах. Люди спотыкались, спорили, тащили тяжёлые балки, срывали с дверей старые ткани, разворачивали столы, чтобы укрепить проходы. Бриана командовала кухней, кладовыми и прислугой так, будто всю жизнь готовилась именно к этому утру. Теон вместе со стражами проверял клятвы тех, кто входил через северные ворота: не глубоко, не опасно, только край — пустая или живая. Майра отмечала на стене мелом места, где будущие пути темнели. Энни сидела на пороге малой столовой и держала деревянного ворона, которого Дариан успел скрепить тонкой чёрной нитью. Если игрушка холодела, она поднимала руку, и все вокруг уже знали: замереть.
Яна шла по башне и называла.
Холл, который принимает своих.
Северная лестница, которая не отдаёт шаги чужим.
Малая столовая, где дети едят, говорят и не прячут имена.
Детская дверь, которая открывается только на живой голос.
Комната хранительницы, где мёртвые оставляют правду, но не забирают живых.
Врата забвения, которые держат нижний камень, а не чужой проход.
С каждым именем башня менялась. Камень теплел, белые линии становились ярче, портреты поворачивались к стене сами, если за ними шевелилось нечто лишнее. Слуги сначала смотрели на Яну с ужасом, потом с осторожной надеждой. Один старый конюх, которого она раньше не видела, вдруг опустился на колено у северного входа.