Страница 34 из 59
Белые линии на стене действительно тихо вспыхнули.
Яна протянула руку.
Дариан посмотрел на неё, будто не сразу понял жест. Потом снял перчатку и вложил свою ладонь в её.
Прикосновение оказалось горячим.
Не как тогда, в суде, когда он разрывал истинную связь. Не болезненным, не властным. Просто живым. Слишком живым для сделки, которая должна была быть холодной и удобной. Оборванная нить в груди не ожила, но где-то на её месте что-то тихо отозвалось — не магией, не судьбой, а памятью тела, в котором Селеста когда-то верила этому мужчине.
Яна заставила себя не отдёрнуть руку.
— Если вы снова солжёте о детях, — сказала она, — я не буду разбираться, ради чего вы это сделали.
— Если вы снова откроете дверь на зов Селесты, — ответил он, — я вынесу вас из коридора через плечо, даже если башня будет против.
— Дипломатично.
— Я не дипломат.
— Заметила.
И вдруг, совершенно некстати, между ними мелькнуло что-то почти тёплое.
Не улыбка. Не близость. Но короткое, опасное напоминание: они живые. Оба. Под слоями вины, страха, чужих интриг и невыносимого прошлого. И живым людям иногда достаточно одного взгляда, чтобы мир на мгновение перестал быть только ловушкой.
Потом южная дверь ударила где-то в глубине.
Сделка закончилась.
Ночь вернулась.
Дариан первым отпустил её руку.
— Нужно проверить детей.
— И рассказать им часть правды.
— Какую?
— Что в башне есть враг, который умеет говорить знакомыми голосами. Что Иллара не имеет права к ним приближаться. Что если кто-то назовёт их другими именами, они не отвечают.
Дариан напрягся.
— Ложные имена нельзя произносить при них.
— Тогда не будем произносить. Но правило нужно.
— Теон спросит почему.
— Скажите: потому что некоторые имена сделаны как ловушки.
— Он услышит, что я не всё говорю.
— Он и так слышит.
Дариан закрыл глаза на секунду.
— Вы слишком быстро поняли моего сына.
— Он не очень-то прячет, что ему больно.
— Прячет.
— Значит, плохо.
— Или вы смотрите туда, куда другие старались не смотреть.
Эти слова неожиданно задели. Не как комплимент. Скорее как признание, которое нельзя принять полностью, потому что оно слишком рано.
Они вышли из комнаты хранительницы. Южная дверь всё ещё пахла весной, но теперь запах стал слабее. Перчатка Иллары на ручке почернела почти полностью. Дариан не стал трогать её руками. Поднёс клинок, и белые линии башни сами поднялись, обвили перчатку и стянули с серебряной ручки.
Ткань упала на пол.
Вместо пепла из неё вытекла тонкая серая нить и попыталась уйти к щели между камнями.
Яна резко опустила каменный лепесток на линию пола.
— Это южный коридор Чёрной башни, — сказала она. — Здесь не ползут чужие руки.
Нить дёрнулась и застыла.
Дариан накрыл её клинком. На этот раз никакой драмы не было: серая дрожь просто оборвалась.
— Иллара поймёт, что мы нашли след, — сказал он.
— Она и рассчитывала, что найдём.
— Да.
— Значит, это не главный след.
— Нет.
Они переглянулись.
И это тоже было новым: мысль возникла у них одновременно.
Главным был не южный коридор.
Главным была комната хранительницы. Платье. Дневник. Запись о первой попаданке. И предупреждение против Дариана, которое теперь уже не выглядело простым обвинением, но и не стало ложью.
Когда они вернулись в малую столовую, дети сидели слишком тихо.
Не спокойно. Именно тихо.
Теон держал грифельную дощечку, но больше ничего не писал. Майра смотрела на серебряную ленту в своих руках, наматывая её на палец и разматывая. Энни сидела на полу возле камина, поставив деревянного ворона перед собой, будто он сторожил огонь.
Бриана поднялась первой.
— Милорд?
— Южная дверь закрыта, — сказал Дариан. — След леди Рош уничтожен.
— А она сама? — спросил Теон.
— За воротами.
— Пока.
— Да, — сказал Дариан. — Пока.
Мальчик моргнул. Он явно не ожидал честного ответа.
Яна села на край скамьи, чувствуя, как усталость накрывает волной. Не обычная усталость, с которой можно было бы лечь и уснуть. Другая — когда слишком много чужих жизней, чужих воспоминаний и чужих ожиданий легли на плечи за один вечер.
Энни подползла ближе.
— Ты говорила с белой тобой?
Яна медленно кивнула.
— Немного.
— Она плохая?
Вопрос был детский. Прямой. И потому почти невозможный.
Яна посмотрела на Дариана. Он стоял у двери, не вмешиваясь. По сделке? Или потому что сам ждал ответа?
— Нет, — сказала Яна. — Она пыталась вас защитить.
Майра подняла голову.
— Тогда почему папа сказал, что она ушла к Совету?
Дариан едва заметно вздрогнул.
Вот оно. Правда, к которой он не готов. И дети, которые больше не выдержат красивых стен.
Яна не стала отвечать за него.
Молчание растянулось.
Теон посмотрел на отца.
— Вы опять не скажете?
Дариан подошёл к столу. Медленно. Сел напротив детей — не во главе, не у двери, не на расстоянии. Просто напротив.
— Скажу.
Бриана застыла у камина.
Майра перестала крутить ленту.
Энни прижала ворона к груди.
Дариан положил руки на стол. Без перчаток. Яна заметила, что для него это тоже было выбором. Небольшим, но настоящим.
— Я думал, Селеста ушла к Совету, потому что увидел доказательства, которые теперь считаю подделанными. Я сказал вам, что она выбрала их, потому что боялся: если вы будете ждать её, Совет использует это, чтобы заставить вас открыть двери.
— Вы солгали, — сказал Теон.
— Да.
Слово легло тяжело.
Теон сжал губы.
— Я слышу.
— Знаю.
— И вы всё равно раньше лгали.
— Да.
— Почему сейчас нет?
Дариан посмотрел на Яну.
Не за подсказкой. Скорее чтобы помнить о сделке.
— Потому что ложь уже не защищает вас. Она только оставляет одних.
Майра тихо заплакала.
Без всхлипов. Просто слёзы потекли по щекам, а она даже не подняла рук, чтобы их стереть. Бриана сделала шаг, но остановилась, когда Дариан сам протянул дочери платок. Неловко. Почти неуверенно.
Майра взяла не сразу.
Потом взяла.
Энни посмотрела на отца.
— Белая мама умерла?
Дариан закрыл глаза.
Яна ответила, потому что он не смог бы сейчас произнести это так, чтобы не сломать комнату.
— Да, звёздочка. Кажется, да.