Страница 33 из 59
Яна замолчала.
Дариан подошёл к сундуку, но не стал трогать вещи Селесты. Только смотрел на них сверху вниз — на ленты, ткань, детские рисунки, гребень, белую подкладку. На то, что осталось от женщины, которой он не поверил вовремя.
— В ту ночь, когда она исчезла, — произнёс он, — я получил приказ.
— От кого?
— От короны через Совет. Закрытое постановление. Дети крови дома Кроу должны были быть предъявлены для немедленного подтверждения в столице. Не на зимнем суде. Немедленно. В ту же ночь.
Яна похолодела.
— Зачем?
— Потому что кто-то подал донос: сила детей нестабильна, хранительница пытается вывести их из-под родового права, глава дома скрывает угрозу короне.
— Селеста.
— Да. Её имя стояло в доносе.
— Она бы не стала.
— Теперь я это понимаю.
— А тогда?
Он посмотрел на неё.
— Тогда у меня был приказ, печать Совета, подпись верховного советника и исчезнувшая истинная, которую видели у южной двери с детьми.
— И вы решили поверить бумаге.
— Я решил выиграть время.
— Передав ложные имена.
— Да.
Он сказал это не оправдываясь. И от этого стало труднее ненавидеть его просто.
— Если бы я отказался, — продолжил Дариан, — в башню вошли бы королевские стражи. Не мои. Не те, кого я мог остановить без объявления мятежа. Детей забрали бы той же ночью. Если бы я передал настоящие имена, Совет получил бы право вызвать каждого по крови. Поэтому я дал им ложь, которую мог защищать законом до зимнего суда.
— Но Селеста видела только факт передачи.
— Да.
— И решила, что вы предали.
— Да.
Это второе «да» прозвучало тише первого.
Яна отвернулась к платью. Белый ворон на груди почти исчезал в ткани. Его можно было не заметить, если не знать. Как и многое в этой башне. Как и правда, которую все прятали так глубоко, что потом сами не могли найти.
— Почему вы стали палачом? — спросила она.
Дариан не ответил сразу.
Южная дверь снова тихо скрипнула вдалеке, но уже не звала. Просто напоминала, что время идёт.
— Потому что приговоры проходят через руку палача, — сказал он наконец.
Яна медленно повернулась.
— Что?
— В короне любой закрытый приговор по крови дома должен быть приведён в исполнение тем, кто имеет право крови или должность палача. Если приговор идёт через дворец, его можно подменить, ускорить, спрятать. Если он попадает ко мне, я вижу его раньше стражи.
Она начала понимать.
И от этого стало ещё тяжелее.
— Вы стали палачом, чтобы получать приговоры до того, как они дойдут до детей.
— Чтобы убивать приговоры.
— Как?
— Иногда законной отсрочкой. Иногда неправильной печатью. Иногда тем, что документ исчезал в дороге.
— Это опасно.
— Меня поэтому и называют палачом, а не добрым соседом.
Шутка была сухой, почти мрачной. Но в ней не было смеха.
Яна посмотрела на него по-другому. Не мягче. И не доверчивее. Просто шире. Дариан Кроу не был невиновным. Он лгал детям, скрывал правду, разорвал связь с женщиной, которую, возможно, ещё любил, и привёз её в башню в браслетах. Но за его жестокостью действительно стояла не только власть. Стояла система, в которой каждый закон был петлёй, а он годами пытался резать эти петли тем же ножом, которым его заставили служить.
— Почему вы не сказали детям? — спросила она.
— Что именно? Что их имена могут стать ключами? Что любой человек с правом Совета сможет позвать их силой, если узнает правильную запись? Что их отец не столько защищает, сколько постоянно выбирает, какую ложь сказать сегодня, чтобы они проснулись завтра?
— Да.
Он усмехнулся.
— Вы жестоки.
— Нет. Просто вы всё время решаете за них, какой боли они не выдержат.
— Они дети.
— Они дети, которые слышат клятвы, видят будущие решения и открывают закрытое. Вы не можете сделать их обычными, если будете прятать слова.
— А вы можете?
— Нет.
И это «нет» вдруг оказалось самым честным в комнате.
Яна положила подкладку обратно в сундук, но не закрыла крышку.
— Я не могу сделать их обычными, — сказала она. — Не могу вернуть настоящую Селесту. Не знаю, как попала сюда. Не знаю, сколько женщин до меня пытались выжить в этом теле. И не знаю, можно ли верить вам до конца. Но я знаю, что сейчас Совет и Иллара действуют быстрее нас. И если мы продолжим спорить, кто виноват сильнее, в полночь они придут к детям.
Дариан смотрел на неё молча.
— Поэтому нам нужна сделка, — сказала Яна.
— Сделка?
— Да. Не доверие. До доверия нам далеко. Сделка.
Он чуть склонил голову.
— Условия?
— Я храню башню и детей. Вы перестаёте обращаться со мной как с подозреваемой вещью, которую можно запереть. Ключи остаются у меня до тех пор, пока башня сама не потребует иначе. Я имею право говорить с детьми правду, но без того, что может их сломать в моменте. Вы добываете доказательства против Совета, Иллары, серых колец и того, кто подделал донос. И рассказываете мне всё, что связано с ложными именами.
— Всё?
— Всё.
— Некоторые сведения сами по себе опасны.
— Тогда объясняете, почему. Не просто говорите «нет».
Он долго молчал.
— А ваши обязательства?
— Не открывать южную дверь без вас. Не выводить детей из башни. Не скрывать от вас новые отпечатки Селесты. Не верить голосам за дверями, даже если они обещают вернуть меня домой.
При последних словах что-то изменилось в его взгляде.
— Вы хотите вернуться?
Вопрос был тихим.
И слишком личным для их сделки.
Яна сжала пальцы на краю сундука.
— Я хочу знать, есть ли куда возвращаться.
Он не спросил, что это значит. Может быть, понял. Может быть, просто был достаточно осторожен, чтобы не трогать то, что сейчас могло рассыпаться у неё в руках.
— И если есть? — спросил он.
Она посмотрела на белое платье, на подкладку, на комнату хранительницы, на мужчину, которого мёртвая Селеста велела не доверять, и подумала о трёх детях в малой столовой. О Теоне, который слишком рано стал старшим. О Майре с серебряной лентой. Об Энни, которая спрашивала, настоящая ли сейчас тень у папы.
— Тогда я всё равно не уйду через дверь, которая зовёт детскими страхами, — сказала она. — Это пока всё, что я могу обещать.
Дариан кивнул.
Не облегчённо. Сдержанно. Но в его лице что-то дрогнуло.
— Сделка, — сказал он.
— На словах?
— Дом слышит.