Страница 31 из 59
Это было хуже всего. Теперь врагом мог быть не один человек, а целая сеть голосов, печатей, серых колец и чужих дверей. Иллара знала о попаданках. Совет умел стирать голос. Кто-то уже пытался вселить в тело Селесты другую женщину. Настоящая Селеста, возможно, умерла не в суде и не у моста, а гораздо раньше — в тот момент, когда её тело стало ключом для чужих переходов.
Южная дверь снова прошептала:
— Яна... открой... я расскажу, как вернуться...
Она вздрогнула.
Вернуться.
Слово ударило туда, куда никакие обвинения не доставали. В мокрый асфальт. В фары. В её прежнее имя, прежнюю жизнь, прежнюю квартиру, где, может быть, на подоконнике всё ещё стояли засохшие цветы. Она почти увидела телефон на столе, чашку, неотвеченное сообщение, обычный мир, который стал недосягаемым.
Дариан шагнул между ней и дверью.
— Не слушайте.
— Я не собираюсь открывать.
— Собираетесь. На одно мгновение — собирались.
— Я человек, Дариан. Не печать на стене. Если дверь обещает вернуть мне мою жизнь, я имею право хотя бы вздрогнуть.
Он замолчал.
Потом тихо сказал:
— Да.
Одно слово.
Не оправдание. Не утешение. Признание.
И от него стало труднее держать злость.
Яна отвернулась к сундуку. Там, на самом дне, под детскими лентами и кусками ткани, лежала небольшая свёрнутая подкладка от белого платья. Она не была красивой. Обычный плотный внутренний слой с неровными стежками. Но каменный лепесток с вороном в ладони Яны нагрелся так резко, что она поняла: это главное.
— Здесь ещё.
Дариан подошёл ближе.
— Осторожно.
— Не говорите это так, будто я каждый раз нарочно лезу в беду.
— Вы каждый раз лезете в беду так, будто она должна уступить дорогу.
— Иногда уступает.
— Пока.
Она почти улыбнулась, но южная дверь снова шепнула её имя, и улыбка умерла.
Яна развернула подкладку.
На ткани не было слов. Только стежки. На первый взгляд — беспорядочные, неровные, будто Селеста шила вслепую. Но когда Яна провела пальцами по первой линии, стежки вспыхнули.
Не картинкой.
Голосом.
Не произнесённым вслух. Голосом внутри.
«Если ты читаешь это, значит, мой голос уже забрали».
Яна сжала ткань.
Дариан заметил.
— Что?
— Последний отпечаток.
— Читайте.
Она провела пальцами дальше.
«Я не знаю, кто будет в моём теле, когда башня снова откроет комнату. Если это я — значит, я нашла способ вернуться к себе. Если не я — значит, Совет продолжил переход. Слушай внимательно, незнакомка. Тебя привели не случайно. Дом не принимает пустое тело. Он принимает выбор».
У Яны задрожали руки.
Дариан стоял рядом неподвижно.
«Детей нельзя передавать зимнему суду. Там их имена откроют как ключи. Теон станет слухом клятв, Майра — дорогой решений, Энни — дверью. Они скажут, что это служба короне. Не верь. Это клетка без стен».
Яна читала молча, но Дариан, кажется, понимал по её лицу, что каждое слово режет.
«Я пыталась перевести их под право хранительницы. Для этого нужна не кровь палача, а признание дома и свободное имя каждого ребёнка. Я почти успела. Меня остановили у южной двери. Голос забрали. Память порвали. Тело оставили как приманку».
Память порвали.
Яна прижала ткань к груди, потому что иначе руки могли выпустить её.
«Не ищи моей невиновности. Она больше никого не спасёт. Докажи их преступление. Найди серые кольца. Найди того, кто умеет говорить голосами мёртвых и живых. Найди первую, которая не выжила. Её отпечаток спрятан не в платье».
Ткань стала холоднее.
— Первая, — прошептала Яна.
— Что первая?
— Та попаданка. Селеста знала о ней. Пишет, что её отпечаток спрятан не в платье.
— Где?
Яна снова коснулась стежков.
Ничего.
Она провела дальше, до самого края подкладки.
Последняя линия была грубее остальных. Неровная, будто Селеста делала её в спешке. Или уже почти без сил. Нитка там была не белой и не серебряной, а тёмной. Как высохшая тень.
Когда Яна коснулась её, комната погасла.
Не полностью. Просто свет стал далёким. Дариан что-то сказал, но она не услышала. Перед глазами возникла настоящая Селеста — бледная, без голоса, в белом платье, с руками в крови от нитки, которой она шила свой последний след. Она смотрела не на Яну. Куда-то сквозь неё.
И впервые Яна услышала её не отпечатком.
Голосом.
Слабым. Сорванным. Но настоящим.
«Прости. Я не смогла выбрать мягкий путь. Если дом позвал тебя, значит, ты умеешь то, чего не смогла я: жить после чужого приговора. Не оправдывай меня. Спаси их».
Потом лицо Селесты исказилось от боли.
«И помни...»
Тьма вокруг стала плотнее.
Южная дверь за стеной перестала шептать. Вся башня будто наклонилась к этой последней строчке.
На подкладке, прямо под пальцами Яны, медленно проступили буквы.
Не белые.
Чёрные.
Дариан увидел их одновременно с ней.
«Если ты читаешь это, значит, я умерла. Не верь Дариану — он сам отдал детей Совету».