Страница 29 из 59
Перчатка на ручке почернела по кончикам пальцев, будто сжалась от боли. За дверью раздался тихий смех — уже не голос Селесты. Женский, мягкий, Илларин.
— Правда? — прошептала дверь. — Тогда скажи им свою.
Яна застыла.
— О чём она?
На этот раз ответил не Дариан.
Ответ пришёл из стены рядом.
Белая линия прорезала камень, поднялась вверх и сложилась в тонкую стрелу, указывающую не на дверь, а на боковую нишу за старым гобеленом. Гобелен был тёмный, почти сливавшийся со стеной: ворон на ветке, под ним три закрытых яйца в серебряном круге.
— Там что-то есть, — сказала Яна.
Дариан снял гобелен одним движением.
За ним оказалась узкая дверца.
Не южная. Маленькая, почти детская, без ручки. В центре — вырезанный знак: женская ладонь под крылом ворона.
— Комната хранительницы, — произнёс Дариан.
— Вы знали о ней?
— Знал, что она была у моей матери. После её смерти дверь исчезла.
Яна приложила к знаку каменный лепесток.
Дверца открылась.
Внутри пахло не весной. Пылью, старой тканью, деревом и чем-то тихим, почти домашним. Узкая комната оказалась совсем не похожа на ловушку. Низкий потолок, маленькое окно, занавешенное плотной тканью, пустая рама для зеркала, деревянный сундук у стены и манекен в углу. На нём висело белое платье.
То самое.
Яна поняла сразу.
Не потому, что платье выглядело как на рисунке Майры — хотя оно действительно было белым, с узкими рукавами и тонкой серебряной вышивкой по подолу. А потому что тело Селесты узнало его раньше разума. Пальцы сами похолодели, в груди скрутило болью, а перед глазами мелькнуло: детские руки на ткани, быстрые шаги, тёмный поворот, чужие серые перчатки.
— Не подходите, — сказал Дариан.
— Поздно.
Она уже шла.
Платье было не свадебным. Не совсем. Скорее клятвенным. Ткань плотная, гладкая, сохранившая форму, будто его сняли совсем недавно, а не четыре месяца назад. На груди — вышитый ворон, но не чёрный, как на гербах дома Кроу, а белый. Почти невидимый, если не знать, куда смотреть.
Яна протянула руку.
Дариан перехватил её запястье.
— Сначала я проверю.
— Нет.
— Вы не знаете, что спрятано в ткани.
— Зато ткань знает меня.
Он сжал пальцы.
— Ваша уверенность становится опасной.
— Это не уверенность. Это страх. Просто я больше не хочу, чтобы он решал за меня.
Он отпустил не сразу.
Когда отпустил, Яна коснулась рукава.
Комната исчезла.
Не как раньше, не резким провалом в чужую память. На этот раз воспоминание не ударило. Оно развернулось вокруг неё слоями, как ткань, которую долго складывали и наконец расправили.
Селеста стояла в этой комнате перед зеркалом без отражения. На ней было белое платье. Лицо бледное, губы сжаты, глаза полны такого страха, который не кричит, потому что крик уже бесполезен. Рядом — не Дариан. Женщина в серых перчатках, лица не видно, только рука у плеча Селесты.
«Скажи, что ты сама открыла южную дверь».
Селеста молчала.
Серая перчатка легла ей на горло.
Не сжала. Просто коснулась.
На коже вспыхнула круглая печать — три ломаные линии к центру. Та самая, что теперь была у Яны на плече.
«Скажи».
Селеста открыла рот.
Звука не было.
Не потому, что она не хотела. Потому что голос исчез.
Яна вздрогнула и чуть не отдёрнула руку от платья, но ткань удержала её. Не силой. Просьбой.
Следующее воспоминание.
Селеста сидит на полу в этой же комнате и шьёт что-то в подкладке платья. Не пишет чернилами. Не оставляет слов. Она прижимает пальцы к ткани, и из них уходит тонкий свет, почти прозрачный, как дыхание на стекле.
Клятва.
Нет, не клятва. Отпечаток того, что нельзя сказать вслух.
Она прячет в платье не дневник из страниц.
Дневник из следов.
Воспоминание сменилось снова.
Дети. Теон держит Энни за руку, Майра плачет без звука. Селеста наклоняется к ним, но из горла не выходит ни слова. Тогда она касается каждого лба пальцами: ворон, лента, звезда. Потом показывает на южную дверь и резко качает головой.
Не открывать.
Никогда.
Потом серые перчатки.
Тень.
Падение.
И чей-то голос, очень близко:
«Хранительница сама открыла. Палач поверит. Он всегда верит приказу, если приказ звучит как долг».
Яна отшатнулась.
Дариан поймал её за плечи.
На этот раз она не оттолкнула.
Комната вернулась рывком. Белое платье висело перед ней, Дариан держал её, его лицо было слишком близко, а за дверью южного крыла всё ещё шептал голос Селесты.
— Что вы видели? — спросил он.
Яна попыталась ответить, но горло сжалось.
На миг ей показалось, что печать на плече ожила. Не больно. Холодно. Словно чужие пальцы снова легли на кожу и приказали молчать.
Она открыла рот.
Ничего.
Дариан сразу всё понял.
— Селеста?
Она схватилась за его рукав, вцепилась пальцами в ткань и изо всех сил попыталась выдавить хоть звук. Не получалось. Паника поднялась мгновенно, горячая и слепая. Не её паника. И её тоже. Селеста когда-то стояла здесь без голоса, не в силах предупредить детей. Теперь Яна почувствовала то же.
Дариан резко повернул её к свету.
— Покажите.
Она коснулась плеча.
Он отодвинул край ткани ровно настолько, чтобы увидеть печать Совета. Серый круг был темнее, чем раньше. Ломаные линии внутри едва заметно двигались.
Лицо Дариана стало страшным.
— Голосовая печать.
Яна хотела спросить, почему он раньше не понял. Но не могла.
Он поднял руку, потом остановился. Не коснулся печати.
— Я не могу снять её силой, — сказал он глухо. — Она завязана на признание.
Она ударила его кулаком в грудь. Не сильно. От злости.
Он понял.
— Не на ваше. На то, что спрятано в клятве.
Яна показала на платье.
Дариан посмотрел туда. Потом на сундук у стены.
— Там?
Она кивнула.
К горлу постепенно возвращался воздух, но голос всё ещё не шёл. Дариан отпустил её и открыл сундук. Внутри лежали аккуратно сложенные вещи: ленты, детские рисунки, маленький деревянный гребень, несколько кусков ткани, старый плащ, серебряная застёжка в форме листа. Никаких тетрадей. Никаких писем.
Только ткань.
Яна подошла к сундуку, опустилась на колени и коснулась первого куска — серо-голубого, с вышивкой по краю.