Страница 14 из 59
Яна увидела, как близко подошла к опасной грани, но отступать было поздно. Внутри неожиданно ясно сложилась простая мысль: оправдываться бесполезно. Пока она будет доказывать, что не Селеста, все вокруг будут решать, верить ей или нет. Дариан, Совет, башня, дети. Её будут сравнивать с женщиной, о которой она почти ничего не знает. Судить за чужие поступки. Ждать чужих воспоминаний.
Так она не выживет.
Чтобы выжить, ей нужно не просить место в этой башне.
Ей нужно занять его.
— Дайте мне ключи, — сказала она.
Дариан посмотрел на неё так, будто решил, что ослышался.
— Что?
— Ключи от башни. Не от всех дверей, если вы так боитесь. От тех, которые ведут к детям, кухне, холлу, этой галерее и комнатам, где может быть что-то важное. Ещё — имена всех, кто имеет право входить сюда после заката. Правила печатей. Где закрыты южные двери. Что значит серое кольцо. И кто кроме вас знал, что Селеста вернулась.
— Вы требуете?
— Да.
Его глаза вспыхнули золотом.
— Вы забыли, в каком положении находитесь.
— Нет. Именно поэтому и требую.
— Вы поднадзорная.
— А дети — цель. В полночь сюда придёт Совет или кто-то, кто умеет действовать от его имени. Если вы собираетесь держать меня запертой в углу, пока они входят через двери, которые открываются на мой голос, тогда вы не защищаете детей. Вы защищаете свою гордость.
Он резко отвернулся.
Несколько мгновений Яна слышала только глухой дождь за стеной, хотя в комнате не было окон. Наверное, башня передавала звук через камень. Или это билась кровь в ушах.
— Вы говорите её словами, — сказал Дариан.
— Чьими?
— Селесты.
Яна замолчала.
Он стоял боком, и в слабом свете белых прожилок на стенах его лицо казалось не живым, а вырезанным из ночи. Но голос уже не был палаческим. Он стал ниже. Тише. Опаснее, потому что в нём проступило прошлое.
— В день клятвы она тоже потребовала ключи, — сказал он. — Не попросила. Не приняла. Потребовала. Сказала, что не станет хранительницей дома, где дети заперты так глубоко, что однажды сами забудут, как звучит их смех.
Яна не шевелилась.
Хранительница.
Слово тихо откликнулось в стенах. Будто башня услышала его и вспомнила.
— День клятвы? — спросила она осторожно.
Дариан повернул голову.
— Вы не помните.
— Я уже говорила.
— А тело помнит?
Она хотела ответить резко, но не успела.
Белая линия на стене коснулась её плеча.
И мир сорвался.
Не исчез — сместился. Тайная детская комната растаяла по краям, как мокрый рисунок. Вместо неё возник зал с высокими окнами, полный серого предвечернего света. На полу — те же белые линии, только яркие, живые, тянущиеся к женщине в белом платье. Женщина стояла в центре. Её руки дрожали, но подбородок был поднят. Перед ней — Дариан. Не такой, как сейчас. Моложе? Нет. Просто не выжженный изнутри. Взгляд тот же, тёмный с золотом, но в нём ещё было место надежде.
«Ключи», — сказала женщина.
Её голос был голосом Селесты.
«Сначала клятва», — ответил Дариан.
«Нет. Сначала доверие. Я не клянусь стенам, которые не могу открыть, и детям, к которым меня будут подпускать по расписанию».
«Они не игрушки для твоей совести».
«А для твоего страха?»
Дариан в воспоминании шагнул к ней, и Яна почувствовала, как у той Селесты перехватило дыхание. Не от страха. От него. От близости. От того, что между ними тогда ещё была связь, тугая, горячая, живая.
«Ты не понимаешь, что в них спрятано», — сказал он.
«Тогда объясни».
«Если объясню, ты не останешься».
Селеста улыбнулась. Горько, но мягко.
«Глупый дракон. Я как раз поэтому и останусь».
Воспоминание оборвалось.
Яна снова оказалась в маленькой комнате. Ладонь упиралась в стену, дыхание сбилось, а Дариан стоял перед ней и держал её за плечо, не давая упасть.
Они оба замерли.
Его пальцы были горячими даже через ткань платья. Слишком горячими для человека, который всегда казался сделанным из холода.
— Что вы видели? — спросил он.
Яна подняла на него взгляд.
— Клятву. Или то, что было перед ней.
Его рука на её плече сжалась.
— Что именно?
— Она потребовала ключи. Вы сказали: сначала клятва. Она сказала: сначала доверие.
Дариан отпустил её так резко, будто обжёгся.
Яна устояла только потому, что вовремя схватилась за край стола.
— Это могла знать только она, — сказал он.
— Значит, башня показывает мне её память.
— Или вы наконец перестали притворяться.
— Дариан.
— Не называйте меня так.
— Тогда перестаньте заставлять меня говорить с вами как с тюремщиком.
Он отвернулся к стене и ударил по ней кулаком.
Не сильно. Не чтобы разрушить. Но камень всё равно дрогнул. С полки посыпалась пыль, одна деревянная фигурка упала на пол и покатилась к ногам Яны. Маленький ворон с отломанным крылом.
Она наклонилась, подняла его.
— Что произошло после клятвы? — спросила она.
— Вы хотите ещё одну историю, чтобы лучше играть роль?
— Я хочу понять, почему женщина, которая, судя по всему, хотела защищать детей, оказалась на суде как предательница. И почему вы, который не знал даже о тайной комнате, так уверены, что она манипулировала ими.
Он долго молчал.
Потом произнёс:
— В день клятвы Селеста исчезла.
Яна медленно выпрямилась.
— Сразу?
— Через час после того, как башня приняла её хранительницей.
Слово снова отозвалось в стенах. На этот раз чуть ярче.
— Что значит приняла?
— Дом Кроу не пускает чужих к сердцу рода. Не к стенам, не к залам, не к столу. К сердцу. К детям. К печатям, которые знают их имена. Чтобы стать хранительницей, мало быть истинной. Башня должна признать выбор.
— И она признала Селесту?
— Да.
В этом коротком ответе было столько невыносимой горечи, что Яна не стала сразу задавать следующий вопрос. Она смотрела на отломанное крыло деревянного ворона и думала о женщине в белом платье, которая сказала: «Я останусь». О детях, которых она, похоже, учила не бояться. О рисунке с гробами. О Совете, который почему-то пришёл слишком близко к тайнам дома именно после её исчезновения.
— Куда она делась? — спросила Яна.
— В северной галерее открылась дверь, которой не существовало. Такая же, как сегодня. Селеста вошла туда одна. По крайней мере, так мне сказали.
— Кто сказал?
Его взгляд стал жёстким.
— Капитан Роуд.