Страница 15 из 59
Тот самый мёртвый страж.
— Он солгал.
— Теперь это легко говорить.
— Не легко. Логично. Бриана видела Селесту с детьми. Роуд передал вам другое. Потом умер. И через четыре месяца меня судят за предательство.
Дариан усмехнулся. Сухо, без радости.
— Через четыре месяца вас находят у восточного моста с печатью Совета на плече, без детей и с кровью моего рода на руках.
Яна похолодела.
— С какой кровью?
— Не человеческой, если это вас успокоит.
— Не успокаивает.
— Должно. В этом мире кровь рода может быть не только в венах.
Он сказал это и тут же замолчал, будто пожалел о лишнем объяснении.
Но Яна уже ухватилась за него.
— Печать Совета. Какая?
Дариан смотрел на неё несколько секунд, потом неожиданно протянул руку к вороту её платья.
Она отшатнулась.
— Что вы делаете?
Он остановился.
— Показываю то, о чём вы спросили.
Они смотрели друг на друга слишком близко. После суда, после разорванной связи, после его приказов любое прикосновение казалось неправильным. Но если она отступит сейчас, он снова закроется.
Яна медленно подняла руку и сама отодвинула ткань у левого плеча.
Кожа там была бледной. Слишком бледной. И на ней, у самой ключицы, проступал серый знак: тонкий круг, внутри которого три ломаные линии сходились к центру. Не похожий на метку истинной. Этот знак не жил. Он был сухим, чужим, как печать на документе, который никто не спрашивал, хотят ли подписывать.
Дариан смотрел на него так, будто хотел стереть взглядом.
— Это не было на ней в день клятвы, — сказал он.
— А когда она вернулась?
— Когда её нашли.
— И вы решили, что она перешла к Совету?
— Я решил, что она вернулась оттуда.
— Это разные вещи.
— Для мужчины, который четыре месяца искал женщину и детей по мёртвым следам, разница иногда становится роскошью.
Яна прикрыла знак тканью.
Ей хотелось сказать, что он не имел права. Что не имел права верить худшему, отрекаться, рвать связь, привозить её сюда в браслетах. Но комната вокруг, рисунок и эта сероватая печать на коже делали всё слишком сложным. Дариан не был невиновен. Он уже ранил детей своей ложью, её своим отречением, себя собственным страхом. Но он тоже, кажется, был частью чужой ловушки.
И это было хуже, чем если бы он просто оказался жестоким.
— Вы её любили, — сказала Яна.
Он замер.
Она сама не поняла, зачем произнесла это вслух.
Наверное, потому что видела. В каждом запрете, каждом холодном слове, каждом резком взгляде. Ненависть, которая рождается из пустого места, выглядит иначе. Его ненависть была обугленным остатком чего-то огромного.
— Это не имеет значения, — сказал он.
— Для суда — может быть. Для детей — имеет. Для меня тоже.
— Для вас?
— Я в её теле. Мне достались её враги, её боль, её метка, её дети, которые ждут от меня невозможного, и мужчина, который смотрит на меня так, будто я убила в нём всё живое. Так что да, для меня имеет значение, кем она была для вас на самом деле.
Он отвёл взгляд первым.
И Яна вдруг поняла: он не боится Совета так сильно, как боится собственных детей.
Не их силы. Не только.
Он боится того, что они спросят. Боится, что однажды Теон посмотрит на него и поймёт, сколько правды отец спрятал за словами «чтобы вы жили». Боится, что Майра увидит не будущее, а его вину. Боится, что Энни откроет дверь, за которой окажется не враг, а тот день, когда он не спас Селесту.
— Вы боитесь их, — сказала Яна тихо.
Дариан резко посмотрел на неё.
— Осторожнее.
— Не потому, что они опасны. Потому что они знают, когда вы лжёте.
— Вы перешли слишком далеко.
— Нет. Я только подошла к тому месту, где вы всё время разворачиваетесь.
На этот раз он схватил её за запястье.
Не больно. Но крепко. Браслеты звякнули, серебро на них вспыхнуло, и белые линии в комнате ответили таким же всплеском. Дариан сразу разжал пальцы, будто вспомнил, что каждое его движение здесь видит башня.
— Я боюсь не детей, — произнёс он низко. — Я боюсь того, что за ними придут люди, которым не нужны их слёзы, их страхи, их имена. Им нужны только силы, запертые в маленьких телах. Я боюсь дня, когда Теон услышит чужую клятву и не успеет закрыть уши. Когда Майра увидит то, что сломает её раньше времени. Когда Энни откроет дверь, потому что по ту сторону кто-то заговорит голосом той, кого она любит. Я боюсь не их, Селеста. Я боюсь мира, который умеет делать из детей ключи.
После этих слов спорить стало невозможно.
Яна опустила взгляд на рисунок в его руке.
— Тогда дайте мне ключи, — сказала она уже без вызова. — Не потому, что доверяете. Потому что башня мне отвечает, и сегодня это может быть единственным преимуществом.
Дариан молчал.
— Вы можете приставить ко мне стражу. Можете запретить мне выходить за северную лестницу. Можете каждый мой шаг проверять лично. Но если Совет придёт в полночь, а я буду заперта, вы сами подарите им то, что они хотят.
— А если именно этого вы добиваетесь?
— Тогда у вас будет вся ночь, чтобы поймать меня на предательстве.
Он почти усмехнулся.
— Смелая сделка для женщины в браслетах.
— Браслеты оставьте. Ключи дайте.
Тишина растянулась.
Потом Дариан достал из внутреннего кармана связку. Не большую — всего четыре ключа на тёмном кольце. Один чёрный, похожий на тот, что открыл ворота. Второй белый, костяной на вид. Третий серебряный, тонкий как игла. Четвёртый был вовсе не ключом, а плоским каменным лепестком с вырезанным вороном.
Он держал связку на ладони, но не отдавал.
— Северная галерея, малая столовая, холл и детское крыло, — сказал он. — Южные двери не открывать. Чёрные зеркала не трогать. Комнаты предков — только со мной. Если башня заговорит чужим голосом, не отвечать. Если дети попросят вывести их наружу, не верить. Если увидите серое кольцо — зовёте меня.
— Как?
Он взял серебряный ключ двумя пальцами.
— Этим. Проведёте по браслету. Я услышу.
— Где бы вы ни были?
— В пределах башни.
— А если вас не будет?
Его взгляд стал непроницаемым.
— Я буду.
Он вложил связку ей в ладонь.
Ключи оказались тёплыми. Не металлически холодными, как Яна ожидала, а почти живыми. Каменный лепесток с вороном сразу прижался к её коже, будто искал место. Браслеты тихо щёлкнули, принимая связку. Белые линии в стенах вспыхнули и погасли.
— Башня признала передачу, — сказал Дариан.