Страница 13 из 59
Палач, который боится своих детей
«Совет придёт в полночь».
Надпись казалась слишком маленькой для того холода, который она принесла в комнату.
Яна смотрела на неровные детские буквы и никак не могла заставить себя вдохнуть. Три маленьких гроба. Белое платье. Женщина без лица, но с тёмными волосами, слишком похожая на неё. Корона над чужой высокой фигурой. И эта строчка внизу — не просьба, не догадка, не игра испуганного ребёнка. Предупреждение.
В Чёрной башне, где стены дышали, двери исчезали, а дети слышали и видели то, чего не замечали взрослые, детский рисунок не мог быть просто рисунком.
Дариан стоял рядом.
Яна чувствовала его молчание всем телом. Оно стало плотным, тяжёлым, почти осязаемым. Ещё несколько минут назад он спорил, приказывал, запрещал, отрезал каждое её слово холодом. Теперь не говорил ничего. Только смотрел на лист в её руках, и на лице его не было той привычной каменной власти, за которой он прятался в зале суда.
Там, в суде, он казался палачом.
Здесь, перед детским рисунком, — человеком, которого только что ударили в самое страшное место.
— Когда это нарисовано? — спросила Яна.
Голос прозвучал глухо. Комната без окон съедала звук, словно не хотела выпускать его наружу.
Дариан протянул руку.
— Дайте.
Она не сразу отдала лист.
Не потому, что хотела спорить. Просто пальцы не слушались. Её взгляд снова и снова возвращался к трём маленьким прямоугольникам с детскими отметинами: ворон, лента, звезда. Теон, Майра, Энни. У каждого был свой знак, потому что официальных имён у них не было нигде, но в этом рисунке они существовали. Страшно. Неправильно. В виде тех, кого уже приготовились хоронить.
— Селеста.
От его голоса по коже прошёл холод.
Она подняла глаза.
— Не называйте меня так, когда хотите приказать.
— Тогда не заставляйте меня повторять.
Яна резко выдохнула и всё-таки вложила рисунок в его ладонь. На миг их пальцы соприкоснулись. Не нежно, не случайно — просто бумага передавалась из рук в руки, но тело Селесты откликнулось на это так, будто где-то под кожей ещё тлела оборванная нить. В груди вспыхнула глухая боль, и Яна отступила на шаг.
Дариан тоже почувствовал.
Его пальцы на листе сжались сильнее.
В его взгляде мелькнуло такое узнавание, что Яна почти испугалась сильнее, чем его подозрений. Не нежность — до нежности между ними лежала целая пропасть. Скорее память тела на память тела, боль на боль, оборванная связь на чужую ладонь, которая вдруг оказалась слишком близко.
Если бы Дариан был только палачом, ему было бы всё равно, как она отступила. Но он заметил. И от этого в комнате стало не безопаснее, а опаснее: человек, который замечает твою боль, получает слишком много власти, даже если сам этого не просит.
— Это не свежий рисунок, — сказал он.
— Откуда вы знаете?
— Бумага сухая. Края чуть свернулись. Мел осыпался у сгибов.
— Значит, Майра видела это раньше?
— Или кто-то хотел, чтобы мы решили именно так.
— Ребёнок спрятал это в тайной комнате, о которой вы не знали, — Яна с трудом удержала голос ровным. — Кто ещё мог?
Он медленно посмотрел на неё.
И она сразу поняла: сейчас всё изменится.
Детская комната, рисунок, страх за детей — всё это на короткое время приблизило их к одной стороне. Но Дариан Кроу слишком долго жил среди предательств, чтобы позволить этому продлиться. В его глазах уже поднималась прежняя тень. Осторожность. Подозрение. Желание запереть любую неизвестность, пока она не успела добраться до детей.
— Вы, — сказал он.
Яна не сразу поняла.
— Что?
— Вы могли привести нас сюда.
— Я не знала, что эта комната существует.
— Но дверь открылась на ваш голос.
— Потому что башня так решила.
— Башня не решает без причины.
— Тогда спросите у башни!
Он шагнул к ней.
В маленькой комнате сразу стало тесно. Дариан был слишком высоким, слишком сильным, слишком настоящим. От него тянуло холодом мокрой галереи и сдержанным жаром, который, казалось, мог обуглить всё вокруг, если бы он хоть на миг перестал держать себя в руках.
— Не играйте со мной в невинность, — произнёс он тихо.
Яна почувствовала, как внутри вскипает злость. Страх никуда не исчез — он просто получил рядом с собой союзника. Её трясло после суда, башни, детских взглядов и этих трёх нарисованных гробов. Она устала не понимать мир, в котором оказалась. Устала от того, что каждый человек здесь считал её виновной заранее.
— Я не играю, — сказала она. — Я пытаюсь выжить.
— Вы слишком быстро поняли, за какие нити дёргать.
— Да какие нити? — она едва не рассмеялась, но смех вышел бы острым и некрасивым. — Я очнулась на полу перед толпой, которая хотела моей смерти. Вы публично отреклись от меня, потом притащили в башню к детям, которых прятали от всего мира. Комната сама открылась, ребёнок оставил рисунок с предупреждением, а вы снова нашли самый удобный ответ: виновата Селеста.
— Потому что Селеста уже однажды убедила детей открыть дверь.
— А вы уже однажды убедили себя, что она предала.
Он застыл.
Слова вырвались слишком быстро. Яна поняла это по его лицу. По тому, как исчезла последняя человеческая усталость, уступая место ледяному, почти официальному выражению.
Дариан сложил рисунок пополам.
Очень аккуратно.
От этой аккуратности стало страшнее.
— Вы не знаете, о чём говорите.
— Тогда расскажите.
— Нет.
— Почему?
— Потому что правда в ваших руках становится оружием.
— Пока что оружие в ваших руках, лорд Кроу. Ключи, приказы, стража, браслеты. Даже мои шаги принадлежат вам. И при этом вы стоите перед рисунком, где ваших детей ждут три маленьких гроба, и тратите время на то, чтобы обвинять меня.
Дариан приблизился ещё на шаг.
— Не называйте их моими, чтобы добиться доверия.
— А чьи они?
Он молчал.
— Они зовут вас папой, — сказала Яна тише. — Боятся вас и всё равно ждут от вас защиты. Если это не делает их вашими, тогда я совсем не понимаю здешних законов.
В его взгляде что-то дрогнуло.
Не смягчение. Скорее боль, которую он тут же задавил.
— Законы и дети редко помещаются в одну фразу.
— Удобно сказано. Особенно если закон помогает притворяться, что детей нет.
Лист в его руке хрустнул.